А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Два лебедя" (страница 18)

   Поджог

   В конце апреля 1986 года мне позвонил отец. Он редко звонил мне, поэтому должно было произойти нечто неординарное, чтобы он решился на телефонный звонок.
   У отца был такой взволнованный голос, что вначале я не разобрал слов и лишь потом догадался, что наша дача сгорела. Отец попросил встретить его у метро Проспект Просвещения, чтобы затем сопровождать его в поездке на дачу.
   Я был свободен. А то, что я писал стихи и пытался закончить роман о Матрице, было в данный момент таким незначительным занятием, что я мог пожертвовать этим. Да, разве могло быть иначе? Наверно, любой начинающий писатель поступил точно также на моем месте.
   Я подождал отца на автобусной остановке. И когда он появился, не заметил на его лице никаких следов волнения. Отец был слишком спокоен. Он не сказал мне ни слова, и я понял, чего стоило ему это спокойствие.
   Снег в Питере уже растаял, а за городом лежал в лесу и с северной стороны нашего сгоревшего дома. От нашей деревянной дачи почти ничего не осталось. Разве что печная труба сиротливо торчала на пепелище. Но пол сохранился, только краска кое-где полопалась.
   Прежде всего, отец внимательно осмотрел участок, но чужих следов не обнаружил. О пожаре ему сообщил сторож. Огонь, охвативший дачу, был такой силы, что обуглились стволы двух огромных елей, стоящих недалеко от дома. Они были украшением нашего участка.
   – Это поджог! – уверенно заключил отец. Меня удивило, что он не стал вызывать милицию. И лишь потом, я понял, что доказать мы все равно ничего бы не могли. Тот, кто поджег дачу, действовал крайне осмотрительно и никаких видимых следов не оставил. Свидетелей же поджога в это время года в нашем садоводстве не оказалось.
   – Дача наша застрахована, – промолвил отец после осмотра участка. Посторонних следов он так и не обнаружил.
   – А много нам выплатят по страховке? – поинтересовался я.
   – Тысячи две. Кроме того, я собрал деньги на машину. Но теперь придется все сбережения на новый дом потратить.
   – А кто будет дом строить?
   – Мы с тобой и построим. Еще краше прежнего.
   – Ты думаешь, мы осилим эту работу?
   – Осилим! Нагели из березы настругаем и начнем из бруса дом собирать.
   – А фундамент?
   – Разберем пол и посмотрим.
   У меня даже настроение поднялось от его слов. Я порадовался за отца, за его стойкий характер. Жаль, конечно, что теперь он не купит машину: все деньги придется потратить на дачу.
   – А кто мог поджечь наш дом? – решился спросить я у отца.
   – Потехины, больше некому.
   У Потехиных тоже недавно сгорела дача. В поджоге обвинили старшего брата Потехиных, которому и принадлежал участок. Он же много лет назад дал своим двум братьям деньги на строительство дома. Сам Потехин старший в строительстве дачи участия не принимал, потому что, будучи геологом, исколесил всю Россию в поисках полезных ископаемых. Он был талантливым геологом и открыл несколько месторождений олова и никеля, за что получил достойное денежное вознаграждение. Теперь же он оформил пенсию, и поэтому у него появился живой интерес к даче и садовому участку, на котором он решил провести остаток жизни. Но его радужным планам не суждено было осуществиться. Родные браться отказались потесниться в доме, построенном на деньги старшего брата. И тогда Потехин старший решил выгнать их с участка, записанного на его имя. Мой отец хорошо знал Потехина старшего и решил поддержать его. Вопрос был очень не простой. Братья Потехины жили много лет на даче и менять свой уклад жизни не собирались.
   Председателем садоводства в то время был Буряк Сергей Петрович. Он не был заинтересован в том, чтобы участок достался Потехину старшему, хотя тот имел на него все права. Но и поведение младших братьев Потехиных ему не нравилось. Конфликт между братьями развивался стремительно. На собрании садоводства многие геологи поддержали законные притязания на участок старшего брата Потехиных. А потом дача Потехиных сгорела. У старшего брата после этого случая случился инфаркт, и он вскоре умер. А Сергей Петрович, не долго думая, отобрал у Потехиных участок и отдал его Юрию Михайловичу Шустову.
   И вот теперь кто-то поджег наш дом. Не трудно было догадаться, что в поджоге могли быть замешаны именно Потехины.
   А время летело стремительно. Солнце припекало все сильнее, согревая голые стволы и ветви деревьев. Трава зазеленела и вскоре покрылась золотистыми головками одуванчиков. А я полюбил ходить по старой асфальтированной дороге на озеро. Старый асфальт был весь в глубоких трещинах. И когда я наступал на них, из-под трещин поднимались водяные фонтанчики. Меня это очень забавляло и напоминало собой крохотный Петергоф с его бесчисленными фонтанами, а сам себе я казался крохотным мальчиком из далекого счастливого детства, у которого в душе тоже был неиссякаемый фонтанчик.
   Но скоро эти романтические прогулки прекратились. Мы разобрали пол, который уцелел после пожара. Под ним открылись деревянные балки. Они выглядели совершенно свежими. Мне было в то время сорок два года, а отцу – семьдесят два. Я находился в расцвете сил. Да и отец, несмотря на возраст, ни в чем не уступал мне.
   Первым делом мы нарастили фундамент, потом купили брус, вагонку, стропила и доски. А также шифер и шпунт.
   С отцом мне работать было легко. Лучшего напарника было, пожалуй, не найти. Балки были тяжелые, но мы без особых усилий таскали их и укладывали на фундамент. Сделав первый венец, мы перешли к следующему. И так венец за венцом, и дошли до потолочных балок. Именно тогда произошел между нами спор, который я помню до мельчайших подробностей.
   Мы подняли тяжеленную балку на самый верх угловой стены дома. Отец стоял на деревянной лестнице, а я забрался на стену дома и поддерживал балку руками. И тут отец начал резко и грубо разговаривать со мной. Это меня очень обидело. И мне захотелось скинуть балку вниз, настолько у меня был вспыльчивый характер. Если бы я сбросил балку, то она упала бы на отца и могла бы его покалечить. Но в следующий момент я взял себя в руки и заговорил с отцом вежливо и приветливо.
   – Папа, не будем ссориться, – тактично сказал я отцу. – Давай установим балку, а потом ругай меня, сколько хочешь.
   После того, как конфликт закончился нашим примирением, я мысленно поблагодарил Бога за то, что он научил меня сдержанности в самые ответственные минуты жизни. Теперь я был за себя спокоен. Я знал, что, если еще раз возникнет такая ситуация, я смогу вновь сдержать свои эмоции.
   Так мы вдвоем с отцом за лето построили дом. Но надо было еще выложить из красного кирпича печь, чтобы отец мог зимой жить на даче.
   Хорошим печником был Эйна Павлович, финн по национальности. Он тоже поставил огромный дом возле дороги и теперь собирался выложить себе печь. Отец сходил к нему и попросил его и нам сделать печь на финский манер. Но Эйна Павлович ему в помощи отказал. А затем предложил отцу, чтобы он прислал меня, чтобы я за ним примечал, как он выкладывал печь.
   Отец вернулся домой расстроенный. Денег у него не было, чтобы дорогого печника нанять. А мне он не мог доверить такое ответственное дело, тем более, что я ни разу печь не клал.
   – У тебя есть другое предложение? – спросил я отца.
   – Были бы деньги, было бы и предложение, – со вздохом сказал отец.
   – Тогда я пойду в ученики к Эйне Павловичу, – улыбнулся я.
   – Ладно, иди, – нехотя согласился отец. – Может, действительно, толк будет. Только учти, что он кладет печи на финский манер.
   И стал я наблюдать, как Эйна Павлович печь выкладывает. Заодно зарисовки делал в записной книжке, чтобы знать, где отверстие в щите выложить и как трехоборотную печь правильно сделать. Вот так каждый венец за ним записал и зарисовал.
   А потом брат мой младший приехал на дачу мне в помощники. И сложили мы трехоборотную печь на финский манер не хуже Эйны Павловича. Отец был, конечно, доволен. Теперь он мог спокойно жить зимой на даче, и никакие лютые морозы ему были не страшны.
   А потом начались лихие девяностые. Убили моего младшего брата, утопили в ванной. Вслед за ним ушел из жизни мой отец. Он умер от рака пищевода. И вот подошло время нам узнать о поджоге нашего дома. Случилось это совершенно случайно. Моя сестра ехала в автобусе на дачу. И оказалось, что она сидела рядом с близкой родственницей Потехиных. Женщина узнала мою сестру и сказала ей, что это ее братья подожгли наш дом. Она попросила у моей сестры прощения. Вот так через много лет всплыла правда о поджоге. Но обоих братьев Потехиных к этому времени уже не было в живых. Не было в живых и моего отца. И хотя мы теперь знали правду, наказывать за поджог было некого.
   Я продолжал писать книгу о Матрице. Когда человек пишет стихи, занимается сочинительством романов, а также занят напряженной мыслительной работой во благо человечества, его жизнь протекает очень стремительно.
   Я не был выдающимся ученым, как Жорес Альферов, Андрей Сахаров или Петр Капица. Просто мне открылась Матрица. Поэтому вначале я был, скорее, исследователем этого удивительного явления. А потом мне понадобилось освоить язык Матрицы, на котором я мог доходчиво донести это знание до своих соотечественников. Труднее всего было написать научно популярную книжку о Матрице. Поэтому я решил написать вначале повесть о своей жизни. Мне было уже почти пятьдесят лет, а книга о Матрице еще не была издана. Я много раз перечитывал свою повесть и не мог сказать, что рукопись мне нравится. Книга походила на роман Николая Островского «Как закалялась сталь» или на «Повесть о настоящем человеке» Бориса Полевого. Да, я совершил подвиг, познав Матрицу. Теперь мне предстояло написать нечто особенное, чтобы герой моей книги стал кумиром подрастающего поколения.

   Три источника знания

   Я поставил перед собой труднодостижимую цель. Но в то время я был на подъеме и поэтому не представлял, насколько эта цель будет для меня недоступна.
   Чтобы все хорошенько обдумать, я вышел на улицу, пересек сквер и по высокой мраморной лестнице, которая вела меня к триумфу и славе, начал подниматься во Дворец Солнца. Он родился буквально на глазах, в дивных грезах из ничего. По белым ступеням шагать не пришлось. Высокая лестница сама везла меня к солнцу, отлитому из чистого золота. Его планетарная система двигалась медленно. И тут я ткнулся носом в широкую клетчатую спину, и видение Дворца Солнца исчезло. Я перепрыгнул вовремя зубастую гребенку эскалатора и вышел на Невский проспект. Слава Богу, что господин Вельзенд перестал являться мне в моих видениях.
   Обойдя Гостиный двор под галереей, я прошел по Садовой улице мимо большого серого здания и свернул в Мучной переулок. Свернул машинально, но до канала Грибоедова так и не добрался. Он был всего в двух шагах, став неожиданно недосягаемым. А ведь именно канал Грибоедова был целью моей прогулки. Через секунду я думать о нем перестал, переминаясь с ноги на ногу перед незнакомой дверью, куда явно намеревался войти, не зная почему. Вначале я постучал очень вежливо. Но когда мне надоело быть таким нерешительным, взял и вошел в дверь и оказался перед молодым бородатым мужчиной, подарившим мне очаровательную улыбку.
   – Здравствуй, Солнце! – воскликнул он и жестом показал, куда следовало идти. Должно быть, привык к такому неожиданному появлению энтузиастов своего дела. Людей незаметных и безобидных. Или ждал именно меня, что было вполне очевидно.
   Когда я вошел в светлый кабинет, в чаше кресла за двумя столами сидел крепкий мужчина с крючковатым носом. На столах с многочисленными закладками лежали книги самого примечательного содержания: по истории, археологии, биологии, медицине, атомной физике и философии. Среди книг я заметил знакомое издание Библии в черном переплете, а также совершенно незнакомые издания Корана, Каббалы и Торы.
   Стены комнаты были увешаны картинами и календарями. Сразу же бросалась в глаза рельефная карта Кавказа. Мягкий свет от настольной лампы падал на вымпел необычного содержания: Медный всадник приветствовал десницей другого всадника – Святого Георгия, летящего на трехногом коне в облаке – таким Святого Георгия представляют современные осетины.
   А, может быть, эта особая доброжелательная атмосфера, царившая в кабинете Учителя, определялась портретиком Косты Хетагурова, внесенного русской православной церковью в лик Святых? Или я сам привнес эту доброжелательность вместе с радостными мыслями и добрыми намерениями. Все это было оценено мною в одно мгновение. И потому, вступая в дружеский диалог с хозяином обители, я уже точно знал, что главным лицом тут является Учитель, удобно расположившийся в чаше кресла. Визит начался приятно, легко и непринужденно.
   – Я давно тебя ждал, – доброжелательно сказал Валерий Фриев, показывая жестом на свободное кресло. На вид он был ненамного старше меня и показался бесконечно знакомым, близким и дорогим.
   – Здравствуйте, Учитель! – радостно воскликнул я, усаживаясь перед ним.
   – Как ты вышел на меня? – почти закрыв свои всевидящие глаза, спросил Фриев.
   – Совершенно случайно. Просто взял, собрался и пришел.
   – Стало быть, нашел меня на подсознательном уровне.
   – Выходит, что так, – согласился я с ним.
   – Тебе необходимо почувствовать силу знания, чтобы завершить дело всей твоей жизни.
   – Я знаю, что такое сила.
   – Ты имеешь в виду силу, позволившую тебе познать самого себя? – энергично заметил Валерий Фриев.
   – Я изучал человека, а познал Матрицу.
   – Ты, наверно, очень устал?
   – Пожалуй, что так.
   – Теперь тебе понадобится совсем иная сила. Сколько лет ты не был в Осетии?
   – Семнадцать лет, – подумав, ответил я.
   – Так вот, поезжай в Осетию, навести родину своих предков. А потом мы встретимся и поговорим.
   – Хорошо, Учитель, – радостно согласился я и покинул кабинет Валерия Фриева.
   Я понимал, что многое теперь придется переосмысливать заново. Сейчас я был не готов продолжить работу над Матрицей. И чтобы укрепить свой дух и лучше утвердиться в своих невероятных выводах, я решил съездить в Аланию.
   На самолете я летать не люблю. Лететь и думать, что крыло отвалится, пожар в салоне возникнет или шасси не опустится при посадке, – последнее дело. Других же мыслей у меня в полете не возникало. Поэтому я приобрел билет на поезд, приговаривая при этом: «Тише едешь – дальше будешь!» А потом я начал считать дни. И вот наступил день отъезда.
   Когда занял свое место на верхней полке, поезд дернулся, разогнался и запел. И ни одной мысли о катастрофе, угонщиках самолета или заложниках.
   Москву проехал, как старинную дворянскую усадьбу. Вышел с вокзала, спустился в метро и снова на вокзал. А только, пересев с поезда на поезд, вновь очутился я на верхней полке, а мыслями давно в Осетии.
   В поездку я взял с собой несколько книг Сидни Шелдона. За чтением книг и размышлением о днях моей юности, проведенных в Осетии, незаметно пролетело двое суток. Я, можно сказать, не успел вспомнить обо всех счастливых днях, проведенных в Алании, как поезд остановился в селе Михайловское.
   А вот и улица героя Советского Союза Ярового с памятником, цветником и железной оградой. У этого памятника раньше принимали в пионеры. Теперь собирались на митинги. Целая эпоха канула в прошлое, а в настроениях осетин, ставших мудрыми старцами, мало что изменилось.
   У высокого кирпичного дома я остановился. Пронзительный звонок и звонкий лай собаки нарушили щемящую тишину. Дверь открыла тетя Настя. Она почти не изменилась. Взглянула на меня вопросительно и не узнала: слишком долго меня здесь не было. Я стал мужественным и сильным.
   – Ты кто? – спросила она.
   – Сын Ладо, – кратко ответил я.
   – Ой, Виктор! – обрадовалась тетя Настя, жена дяди Пети. Она широко распахнула дверь и впустила меня во двор.
   Здесь мало что изменилось за время моего отсутствия. Каждая вещь лежала на своем месте. Квадратный, покрытый бетоном двор, был недавно полит из шланга. С навеса спускался виноградник. Он разросся и в жаркие дни создавал упоительную прохладу.
   Я не успел налюбоваться этим дивным райским уголком, как на моей шее повисла двоюродная сестра, Людмила. Я чмокнул ее в щеку, ласково погладил по голове и спросил про дядю Петю, с которым много лет назад отдыхал вместе с отцом на Черном море.
   Прошло слишком много лет, и дядя Петя мог состариться за это время и превратиться в немощного старика.
   Я стал подниматься за сестрой по бетонным ступенькам на крытую террасу. Вошел в комнату, потом в другую. Сестра, опережая меня, показывала дорогу. Дядя Петя лежал в постели. В этом высохшем от тяжелой болезни старике я едва узнал высокого статного осетина, который в детстве носил меня на руках. Тут уж я не мог сдержать своих слез и, рыдая, попросил у дяди прощения, что так долго не приезжал.
   Встреча с родным дядей произвела на меня удручающее впечатление. Однако могучая здоровая карма дома сделала меня значительно сильнее. Я получил неожиданно и мудрость, и знание, чтобы успешно закончить книгу о Матрице. Но мне следовало посетить следующий дом, чтобы стать еще крепче.
   До боли знакомой дорогой я вышел к Тереку. Это был уже не тот могучий Терек, который я помнил с детства. Бурный и своенравный, воспетый Лермонтовым, он лишился и широты, и силы, и могущества. Осталась о нем лишь светлая память детства да горькое сожаление об этой встрече.
   Я помнил Терек иным. Широким, грозным и полноводным, каким он становился во время весенних паводков и осенних разливов. Теперь он укрощен, став послушным, скромным, немым. Бетонный мост, перекинутый через Терек, кажется излишним произведением архитектуры. Он высокий, широкий и длинный. Но даже до его значительной высоты доносится зловоние умерщвленного исполина, воспетого и забытого.
   Солнце не греет, а обжигает. Под мостом высохшее русло реки. Сквозь камни уже пробивается колючая неприхотливая трава. Лишь в самом конце моста несется узкий зловонный поток. Эти последние метры я стараюсь пройти быстрее, перепрыгивая через лужи.
   Я задержался ненадолго у старой мельницы. От нее остались одни развалины. А в памяти иное: вращающиеся жернова, и вода, стремительно бегущая по узкому желобу на лопасти колеса. А внутри мельницы мужчина в белом переднике, и мука, бегущая тонкой струйкой в огромный мешок. Все это навеки запечатлелось в моей цепкой памяти и в памяти осетин, живущих в Ногире. И необходимо воплотить память живущих стариков в искрометном слове. Жажда знания привела меня ко второму дому.
   Здесь все иначе. Железная высокая дверь открыта для всех. Вещи не знают своих постоянных мест. Они, словно сами перемещаются по ночам и разговаривают друг с другом. Я вошел во двор. Передо мной стоят Заира и дядя Татаркан. Они радушны, просты и сосредоточены. Глядят на меня с изумлением, пробегая мысленно отрезок времени со стремительностью горной реки.
   – Виктор! – первой вскрикивает от радости Заира, жена дяди Татаркана, и крепко обнимает меня. После чего я попадаю в медвежьи объятия дяди. Их радость так естественна, что пробуждается весь дом, его стены, стропила и черепица. А вслед за этим все живое выбегает из дверей дома и бисером рассыпается под ногами. Это крохотные дети моего брата, Таймураза: Бисо, Казик и Карина.
   Таймураза я помнил мальчишкой – длинноногим, неуклюжим, худым. Теперь он – мужчина с широкой волосатой грудью и цепкими мускулистыми руками. У него великолепная жена, Валечка.
   Главный дом – здесь, в Ногире. Отсюда вышли многие славные сыны нашего рода.
   Поэтому мне тоже хочется не ударить перед ними в грязь лицом. Этот дом укрепил мои родовые корни и сделал меня еще сильнее и талантливее. Я был благодарен Валерию Фриеву за то, что он настоятельно советовал мне съездить в Осетию. Да, Осетия дала мне то, чего я бы не смог добиться годами работы над собой. Я более не чувствовал в себе прежней усталости. Легкость и вдохновение переполняли меня.
   В полдень Борик приезжает за мной на «шестерке» и везет меня в Гизель. Там находится третий дом, который я помнил с детства. Мальчишкой я ходил туда пешком. Дорога тогда проходила среди полей, засеянных кукурузой и подсолнечником.
   Теперь дорогу заасфальтировали и выпрямили. Кукурузу больше не сажают, да и спелые подсолнухи не качают своими золотистыми головками на ветру.
   В третьем доме нас уже ждут. На столах стоят серебряные подносы. На них положено по три пирога. Рядом стоят запотевшие графины с аракой, прозрачной, как слеза.
   Тетя Сима почти не изменилась. Она обнимает и целует меня. В этом доме я часто бывал мальчишкой и рос вместе с ее сыновьями. Нас роднило и сближало это счастливое детство. Мои братья, Махар, Таймураз и Руслан крепки, как на подбор. Они целуют и обнимают меня.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 [18] 19 20 21 22 23 24 25

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация