А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Выход 493" (страница 9)

   – Потому, Андрей, и не покинули, что уходить-то было некуда. Правительство свалило – Бог им судья. У кого еще была возможность выехать всей семьей, тот тоже незамедлительно покидал страну, и никто их за это не судит. Но это были единицы. Чтобы выехать из страны целой семьей и хотя бы с кое-какими пожитками, нужны были большие деньги. А ехать куда-нибудь одному, оставив семью, дом, ради того чтоб провести остаток жизни в бродяжничестве, прослыть изгоем в чужой стране… – Полковник скривил губы, повел плечами. – Да и верить в то, что когда-нибудь над нашими головами из одной стороны мира в другую полетят ракеты, как-то вовсе не хотелось. Мы надеялись, что они там попугают немного друг друга и обойдется все, ведь не раз такое было. Но возрастающая агрессия между военными США и России красноречиво намекала, что в этот раз дружеским похлопыванием по плечу не обойдется. Последние пять лет каждая из сторон настойчиво требовала от Украины принять решение, под чью «крышу» она в конце концов пойдет. Конечно, если бы мы еще до середины девяностых не лишились ядерного оружия – пожалуй, единственной дубинки, которой любая страна может отбиваться от мировых агрессоров, – вопрос стоял бы совсем по-другому. А так, знаешь ли, наличие ржавых танков или рассыпающихся на ходу самолетов, керосина в случае чего которым хватило бы разве только на взлет, никак не стимулировало у сторон чувства консолидации с нами. Никто не прислушивался к нашему мнению, да и в планы не особо посвящал, они просто ставили вопрос: на чьей мы будем стороне в день икс? Это была попытка аннексии в чистом виде, но официальный Киев, как, впрочем, и раньше, на все эти попытки привлечь к содействию той или иной стороне клал с прибором. Они называли свою позицию нейтралитетом, но на самом деле это называлось: «Мы подождем результатов драки в нашей хате с краю, а там либо шах умрет, либо ишак околеет». Еще бы, ведь с территории Украины их след простынет задолго до того самого дня икс.
   Безусловно, перед тем, как навсегда покинуть Батькивщину, правительство объявит всеобщую мобилизацию, частям внутренних войск прикажет патрулировать города, отбирать у гражданских огнестрельное оружие, введет комендантский час. Но даже ребенку станет понятно, что все это делается скорее ради того, чтобы морально подготовить народ к худшему, к неизбежному будущему, нежели с целью сохранить порядок и защитить граждан. Они назвали это мерой превентивного характера, приказав ввести в Киев и в почти все областные центры войска, но это лишь породило массовые беспорядки; нашу страну захлестнула волна убийств, насилия, грабежей и мародерства задолго до того, как одни ракеты полетели навстречу другим. Правителям Украины к тому времени уже на все было наплевать – они позаботились о себе, не желая становиться заложниками ситуации. У кого хватало денег на покупку островка где-то в Атлантике или особняка на Новой Зеландии, укатили прочь. У кого не хватило чуть-чуть – купили себе места в Укрытии-2. А тем, у кого денег не было вовсе или было ничтожно мало, оставалось лицезреть начало конца из окон своих жилищ.
   – Нас все равно бомбили… стало быть, нейтралитет не прокатил?
   – Нет, Андрей, не прокатил, – мотнул головой Василий Андреевич. – Возможно, если бы враждующих лагеря было всего два… Но Америка никогда не умела сражаться по-честному. Вся ее показная мощь строилась на хитрости и подлости. Штатам кровь из носу нужно было решить вопрос с направившей на статую Свободы ракеты Россией, но шанс оказаться в нокауте после первого же раунда был достаточно велик. Никто ведь уже не знал толком, до каких масштабов дошла гонка вооружений за последние годы, а о том, что Россия по количеству единиц ядерного оружия явно превосходила Штаты, последним было хорошо известно. Поэтому глава США предложил Китаю, имеющему великий интерес к территории матушки-России, помочь убрать конкурента: нанести ядерные удары по европейской части России, а также по важным объектам Сибири взамен на всю дальневосточную часть федерации после раздела ее территории. Украину же пообещали в качестве бонуса, поскольку Китай не скрывал, что видел в ней исключительно благодатную почву для размещения рисовых плантаций. Но случилось то, что случилось, и после того как Петербург, накрытый ядерным грибом, практически утонул, а Москва превратилась в город застывших теней, кто-то из двух союзников, не сдержав обещания, шарахнул и по нам. А может, и оба, кто ж знает? Ведь после того, как объятая пламенем атомного пожара Россия в последнем акте отчаяния открыла все шахты и направила оставшиеся ракеты и по Китаю, и по Америке, и по странам Европы, которые оказывали содействие последней, им уже было все равно, кого бомбить, а кого оставлять. Двенадцать грибов взросло на нашей земле, Андрюша, двенадцать…
   Внезапно лицо у Василия Андреевича исказилось в гримасе боли, он умолк, отвернулся от стола и зашелся сухим кашлем, приставив ко рту сложенную ладонь. Илья Никитич тут же подоспел к нему, на ходу свинтив крышку с фляги, но полковник замотал головой, достал из нагрудного кармана потрепанного костюма платок, протер им губы и вспотевший лоб. Длительное пребывание под палящими даже сквозь криокупол лучами солнца ему было противопоказано, но старик явно не собирался сдаваться. Он кивком поблагодарил комбата, повернулся к Андрею и… напоролся на злобный взгляд.
   – А где же были вы, товарищ полковник? – зная, что явно перегибает палку, но не в силах сдержаться, дерзко спросил Андрей. – Вы ведь не скажете, что ничего не знали, верно? Что попали в Укрытие по дикой случайности, вместе с «толпой»?
   Стахов поднялся со ступени, его глаза, сосредоточившись на фигуре молодого бойца, округлились и остекленели, лоб пересекли сразу три глубокие борозды.
   – Эй, попридержи-ка язык! – рявкнул он. Но молодой боец даже не посмотрел в его сторону.
   – Кого вы называете «они»?! – Лицо Андрея исказила гримаса злости. – Почему вы говорите «знающие» с таким отвращением, будто не были в их числе?! Почему вы ничего не предприняли, если знали, что дети в тот день не вернутся из школ?
   – Ты меня слышишь? – процедил сквозь зубы Илья Никитич, скалой нависнув над сидящим за столиком Андреем. – Что ты себе позволяешь, щенок? Ты что думаешь, раз тут с тобой…
   – Не нужно, Илья Никитич, – успокаивающим голосом проговорил полковник, и комбат тут же умолк. – Молодой человек правильно задал вопрос. Значит, он умеет думать. А то, что импульсивен, так это потому, что молод еще. Все мы такими были, вспомните себя.
   Тем не менее гримаса злости не сошла с Андреева лица. Не действовали на него ни авторитет Стахова, которому он еще пару минут назад готов был слепо подражать, ни слова старого немощного полковника, у которого лоб покрылся испариной. Андрей ждал, когда тот заговорит, ждал, несмотря на то что старик из последних сил сдерживался, чтобы вновь не зайтись в приступе сухого кашля.
   Наказывать мальца Стахов все же не спешил. Если же – не дай бог – малец выкинет еще что-нибудь, вот тогда он незамедлительно преподаст ему урок, научит вежливости и покажет, как нужно вести себя со старшими.
   – Хорошо, я тебе отвечу, – наконец сказал Василий Андреевич, и напряжение, стальным тросом стянувшее троих военнослужащих в одно тугое кольцо, ослабло. – Я понимаю твои чувства. У всех нас есть за что ненавидеть виновных в гибели мира. Все мы потеряли дорогих сердцу людей… Ты хотел знать, где я находился на момент атаки? Что ж, это вполне разумный вопрос, думаю, в уме его задавали мне все офицеры. Не так ли, Илья Никитич?
   Но Стахов не ответил. Вновь достав свой штык-нож, он принялся отвлеченно вытирать о рукав блестящее в полуденных лучах солнца лезвие, хотя ни в какой чистке оно не нуждалось.
   – В тот день, Андрей, я, как и множество других сохранивших честь мундира офицеров, до последнего момента выполнял приказ. Мы не задумывались над тем, насколько он ужасен и бесчеловечен. Тогда я еще не знал, что отданный приказ будет моим последним долгом умирающему народу, которого я клялся защищать. И впоследствии – моим проклятием. – Он горько улыбнулся, часто замигав повлажневшими глазами. – Я был как тот офицер на «Титанике», который рассаживал пассажиров лайнера в спасательные шлюпки. Но моя миссия заключалась в обратном – я должен был пускать на корабль только тех, кого было нужно. Пресловутый приказ номер триста двадцать А. Об обеспечении безопасности и свободного трансфера лиц, внесенных в регистр Укрытия-2. Он поступил мне, командиру президентского полка, которому, впрочем, к тому времени охранять уже было некого, ранним утром. Ровно через двадцать минут после того, как из достоверных источников стало известно, что Россия одновременно с двух фронтов подверглась атаке с применением оружия массового поражения, и за восемь часов до того, как Киев официально перестал быть столицей Украины. Господи, если бы мы знали… Но мы не знали, и к превеликому бесчестью всех нас, тех, кто доблестно оборонял входы в Укрытие – неприметные металлические двери в вестибюлях известных тебе станций метро, – что принесением в жертву тысяч невинных жизней, мы помогали… – Голос Василия Андреевича стал тише, поджилки на шее, прежде твердые как спицы, задрожали. – Мы помогали спастись бездарным и бесполезным толстосумам и их капризным детям. Мы спасли древесные наросты вместо самого дерева. Человеческие отбросы, совершенно непригодные для выживания в новом мире, привыкшие все делать чужими руками и, кроме как ворочать деньгами, не умеющие делать абсолютно ничего. Мы спасли тех, кто не был способен ни держать в руках лопату, ни перезаряжать автомат, ни чистить картошку. Мы были теми глупцами, которые по чьему-то приказу из большого пожара вынесли только никому не нужный мусор. И поэтому у всех нас руки по самую шею в крови, которую никогда и ничем уже не смыть.
   – Вы… – Андрей поднял на полковника раскрасневшееся лицо, и впервые за все время беседы на его лице отразилось понимание. Не участие, не соболезнование, не жалость, не уважение к человеку, пережившему тот ад, не помутившись рассудком, а именно понимание. Он вдруг понял то, о чем седой полковник никак не хотел говорить. Понял, в какие подробности он не хотел вдаваться, чтобы не придавать и без того жуткой картине еще большей красочности. Понял, почему воспоминание о выполненном приказе исказило его лицо, как внезапная расщелина, вдруг возникшая на городской площади. Понял Андрей и то, что под термином «обеспечить безопасность в городе», который уже несколько месяцев кряду был залит кровью, обозначало любой ценой не дать никому постороннему проникнуть в Укрытие. А «любой ценой» могло значить только одно – каждого, кто нарушал бы порядок трансфера, следовало безжалостно уничтожать.
   А что уж творилось возле тех самых дверей, о которых сказал полковник, Андрею было не сложно представить. Он знал, о каких дверях речь, и, конечно же, знал, на каких станциях метро они находились, – это были двери в заслонах, тогда еще тщательно замаскированных под стену с такой дотошной скрупулезностью, что лишь наметанное око начальника станции по пятнам свежей штукатурки могло распознать истинные размеры входа в Укрытие-2. Там из земли, вокруг вестибюлей станций, до сих пор торчат почерневшие кости тех, кто без всякой надежды пытался прорвать оцепление и попасть в спасительное подземное царство. Тех, кого без предупреждения расстреливали, дабы они не препятствовали зажиревшим вип-персонам благополучно добраться к шлюзу…
   И полковника Андрей увидел. Настолько четко, как бывает виден серебряный диск луны тихой безоблачной ночью. Как он, такой еще молодой, а уже командир полка, подтянутый, гладко выбритый, с дерзко вскинутым подбородком и острым, как у высматривающего в поле мелких грызунов орла, взглядом, стоит на некоем возвышении вроде трибуны и глядит на беснующуюся на мостовой толпу, взятую в плотное оцепление. Как он поднимает руку и отдает команду перепуганным и растерянным перед лицом беснующейся от ужаса толпы солдатам срезать каждого, кто прорвет окружение. У ступеней уже лежат сотни две остывающих трупов: мужчины, женщины, дети. Среди них много детей, ведь им гораздо проще проскочить между удерживающими щиты и умело орудующими кийками бойцами и проскользнуть под днищами бронемашин… Но их никто не жалеет. Эти дети – уже не будущее, не цветы жизни. Для них будущего нет, и поэтому они лишь препятствия, которые следовало незамедлительно удалять. А прибывших в сопровождении конвоя «спасшихся», рискуя попасть под камнепад разъяренной толпы, самоотверженно прикрывали, взяв в плотное кольцо, солдаты элитных подразделений президентского полка…
   – Но почему вы не пускали людей? – наконец озвучил вопрос Андрей.
   – Потому что места и припасов в Укрытии все равно на всех не хватило бы, – покачал головой полковник. – Если бы мы пустили их всех, они бы погибли от удушья или голода уже через пару месяцев. Тем более кроме «випов» места в Укрытии резервировались для специалистов, а среди «толпы» большинство не имели нужных для выживания знаний и навыков.
   – А «толпа»? – впервые проявил интерес к беседе Стахов. – Как она оказалась внутри?
   – «Толпа» – это всего лишь остаток от той массы людей, которую мы сдерживали. Это сложно, Илья Никитич, убивать своих: рвущихся к спасению мужчин, беспомощных стариков, рыдающих женщин и перепуганных насмерть детей. Мы больше не могли… Я отдал приказ поднять заслон и пустить хоть сколько-нибудь, кто успеет. Это все, что мы могли сделать для людей. Знаете, убитые до сих пор снятся мне, это мой груз на сердце, нести который мне пришлось всю оставшуюся жизнь. Я все отдал бы, чтобы искупить вину перед ними.
   Стахов замер, прекратив полировать лезвие ножа о свой китель, и стал похож на самоубийцу, задумавшегося, кончать ли ему с жизнью, именно вскрывая вены в локтевом изгибе, или, может, выбрать какой-нибудь менее приятный способ. По его спутанной реакции было понятно, что услышанное из уст полковника было для него внове. Он знал, что «толпа» в какой-то момент прорвала оцепление и смела заградотряды, он знал, что это все равно случилось бы, потому что не могли три сотни солдат сопротивляться озверевшей многотысячной толпе. Но что это произошло преднамеренно, что полковник сознательно допустил, чтобы толпа прорвалась в Укрытие и там еще много лет подряд продолжался тот же хаос, что был на поверхности…
   Илья Никитич вспомнил родителей. Строгого отца, начштаба округа, всегда немногословного, пунктуального, требующего от матери чистых рубашек, смотрящего только первую половину новостей и ненавидящего говорить по телефону, но в то же время любящего, заботливого отца и преданного мужа. И мать вспомнил…
   Он почему-то подумал, что, узнай он эту информацию раньше, да хотя бы в тот самый день, когда его родителей вынесли под простынями, полковник уже был бы нежилец. Но сейчас в его душе уже не пылал огонь мести, скорее это было похоже на давно потухший вулкан, из которого вдруг повалил дым. С другой стороны, нельзя было сказать, что он не оправдывал действий полковника, ведь расстреливать детей ради такой низменной цели, ради прикрытия толстобрюхих ничтожеств и не сломаться было невозможно. Зная себя, Стахов решил, что он и вовсе отказался бы выполнять такой приказ, приказав своим бойцам отойти. Но кое-что все же засело тупой иглой у него в груди. Почему Щукин молчал? Почему не признался, что добровольно впустил горожан в Укрытие? Ведь те, кому тогда повезло войти, считали, что они сами прорвали оборону. Что пулеметчики прекратили огонь, потому что не могли сдерживать все возрастающую толпу… Как он мог жить, зная, что впущенные им звери убивают, насилуют и грабят сами себя?
   – Илья Никитич, – хрустя старыми суставами, Василий Андреевич поднялся и подошел к задумавшемуся комбату, мягко положил руку ему на плечо. – Вы знаете, сколько бы раз я ни возвращался к тому дню в надежде, что хоть в уме попробую сделать что-нибудь не так… и знаете, ничего не получается. Не могу допустить, чтобы заслон закрылся перед теми людьми. Возможно, будь на моем месте кто-то другой…
   – Он бы поступил так же, – сказал Стахов, кивнув поникшей головой.
   – Да… – Полковник на мгновение показался растерянным. – Спасибо, Илья Никитич. Иногда я думаю, что всего этого мог бы избежать, если бы за неделю до тех трагичных событий сел на самолет и вместе со своей женой, двумя детьми и внучкой улетел бы на Тринидад. Но верите, снова – нет. Никуда бы я не полетел. Здесь моя земля, здесь я должен быть, здесь я должен умереть, какую бы смерть мне ни уготовила судьба.
   Какое-то время внутри «коробки» было тихо-тихо. Даже ветер с наружной стороны утих.
   – Вот так все и произошло для меня, – с грустью сказал Щукин, став между чинящим самокрутку комбатом и упершим над столом в лоб кулаки Андреем. – Каждый несет свой крест, мужики, каждый отвечает за свои грехи по-разному. Кто-то сходит с ума, кто-то сует голову в петлю, кто-то ведет себя так, будто ничего и не случилось, а у кого-то либо осечка, либо отсыревший патрон, либо затвор заклинило. Вот и живет с этим. А ведь хуже наказания и не выдумаешь…

   Сколько времени прошло, как полковник стих, Андрей определить не мог. Обхватив голову, он просидел так неведомо сколько; солнце изрядно припекало затылок, жгло тело сквозь черную форму, но он этого не замечал. Он будто попал в песочные часы и, уставившись вверх немигающим взором, следил, как струятся песчинки, бегут вниз по матовому стеклу, сыплются ему в глаза, застилая свет и высушивая безжизненный язык.
   Сыплются, сыплются…
   – Эй, братишка, чего ты здесь разлегся на столе? Иди в кунг, ляг по-человечески. Твоя ж смена давно закончилась.
   Андрей поднял со стола голову и, жмурясь от яркого света, посмотрел на склонившегося над ним бородача. Голова раскалывалась, кровь в висках пульсировала с такой силой, будто там работали гидронасосы, перед глазами проплывали разноцветные круги. Андрею вдруг показалось, что он падает назад.
   – Перегрелся, что ли? – с изумлением наблюдая, как Андрей ухватился за края стола, будто тот собирался от него удрать, обратился к кому-то бородач.
   – Наверное, – послышался знакомый звонкий голос юного сталкера. – Андрюх, ты это чего?
   Настороженно оглядевшись, подобно телепортированному из другого места подопытному кролику, Андрей ослабил хватку, отпустил стол и провел рукой по лицу.
   – Я в норме, – сказал он, окончательно придя в себя. – А где полковник?
   – Какой полковник? – не понял бородач.
   – Щукин.
   – Не знаю, у себя, наверное. А зачем он тебе?
   – А Стахов где?
   Бородач повернулся к Саше, но тот лишь пожал плечами.
   – Точно перегрелся, – подытожил он. – Иди отдыхай, боец. Так и мозги сварить недолго.

   Он уснул тут же, едва раскалывающаяся голова прикоснулась к подушке, даром что твердой, воняющей перегаром и немытыми волосами. Приятная прохлада внутри фургона, словно целебная живица, уняла боль в теле, остудила разгоряченные легкие, успокоила кипящую голову. Сначала Андрей подумывал снять с себя одежду, хлобыстнуться в простыни голышом, но ощутил, что смертельная усталость свалит его с ног раньше, чем он успеет расстегнуть все пуговицы. Уже в полудреме, перед тем как полностью отключиться, в его мозгу громадным белым буем всплыло: ты забыл на улице свои сапоги и автомат… Хотя автомат – это уже вряд ли…
   И погрузившись в сон… он проснулся.
   Странно было находить себя словно в чужом теле, сильном, здоровом, дышать полной грудью, не закашливаясь, не чувствуя на языке неприятного металлического привкуса. Странно было смотреть сквозь огромные стеклопакеты, заменяющие стену, на солнечные лучи и не бояться, что свет выжжет тебе глаза. Странно было находиться в тонких, приятных на ощупь простынях. Странно было видеть чистые стены с нанесенными на них синевато-лиловыми разводами, овалами, замысловатыми тетраэдрами, а перед кроватью – в вычурной рамке одинокий парусник на фоне темно-синего волнующегося полотна. Странно, но он не чувствовал тревоги, не бился в мысленных конвульсиях, пытаясь угадать, где находится, и вообще, не испытывал ничего, кроме спокойствия. Так, будто проснулся дома, в той же кровати, где уснул накануне, где прожил все пятнадцать лет…
   Привычная картина с двухмачтовым парусником, привычные обои с геометрическими фигурами, привычный шкаф в углу, привычный письменный стол, книги на полке, вращающийся стул, над столом постеры со звездами кино и эстрады. Он даже откуда-то знал, что в первом выдвижном ящике под кипой учебников лежат журналы с позирующими девушками. А в телевизоре – вон той штуковине, из которой вещает о нестабильности межгосударственных отношений дядька в строгом костюме, все время поглядывая куда-то налево (в надежде, наверное, что этого никто не заметит), – можно найти и чего похлеще, чем в тех журналах…
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 [9] 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация