А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Мамина дочка" (страница 1)

   Елена Булганова
   Мамина дочка

   Моя мама всегда была отчаянной экстремалкой. В гораздо большей степени, чем я, ее родная дочь.
   Помню, когда мне было восемь лет, а маме соответственно тридцать три года, в наш маленький городок приехал луна-парк. В субботу мама разбудила меня на рассвете, наскоро покормила, и через час мы уже влились в толпу взрослых и детей, движущихся в сторону парка. Помню, как дети тащили за собой родителей, а те следовали за ними с недовольными и даже сердитыми лицами. А в нашей группке именно я отставала от мамы, шаркала сандалиями об асфальт и спотыкалась на ровном месте. Взор мой был прикован к возвышающемуся над деревьями страшному изгибу американской горки, в животе заранее холодело от криков тех, кто в хлипких тележках медленно подползал к роковой точке, чтобы затем сорваться в стремительное пике. Мама по дороге рассказывала мне о том, как когда-то со своими родителями ходила кататься на такой вот горке. Бабушка и дедушка быстро вышли из строя, добрые люди освободили им два места на скамеечке и принесли воды. А мама все каталась и каталась, ее подсаживали в тележку ко всем одиночкам, оказавшимся в очереди.
   Пока она все это мне рассказывала, подошла наша очередь. К тому времени я уже просто изнемогала от страха, ноги подкашивались, в животе бурлило. Когда перед нами оставалась пара человек, я схватила маму за руку и взмолилась:
   – Мамочка, может быть, ты покатаешься сама? Мне сегодня что-то не хочется…
   Мама посмотрела на меня внимательно и сказала обычным голосом слова, поразившие меня в самое сердце:
   – Боишься, что эта штука развалится? Но, Симочка, не лучше ли нам с тобой в любом случае оказаться вместе? Случись что со мной, с кем ты останешься на этом свете?
   Я была поражена и уничтожена настолько, что машинально села в подъехавшую тележку и даже не пискнула, когда она с огромной скоростью понеслась с вершины вниз. Только за голову схватилась обеими руками: мочки ушей чуть не оторвались вместе с сережками. По комнате страха я путешествовала с закрытыми глазами, очередь за мороженым отстояла рядом с мамой без всякого интереса. Сердце мое разрывалось от страха и недоумения. Как могла мама сказать такое?
   «Неужели моя мама совсем не любит меня? – терзалась я вопросом. – Ясно, что любая нормальная мать согласится пожертвовать жизнью ради своего ребенка. Об этом в книжках пишут и по телевизору показывают. А моя говорит, что лучше мне умереть вместе с ней…»
   В душевной смуте я провела остаток дня. Мама, конечно, заметила, что со мной творится что-то странное, но ничего не спросила, только время от времени посматривала на меня с недоумением. Когда я легла в постель и мама зашла поцеловать меня на ночь, я дернулась от ее прикосновения, отползла к стене и разрыдалась.
   Мама опустилась на край кровати, сложила ладони лодочкой и поднесла к моему лицу:
   – Давай-ка соберем твои слезки для воробышков. Они как раз сели пить вечерний чай и очень хотят закусить чем-нибудь солененьким.
   Негодуя, я рывком перевернулась на другой бок, натянула одеяло на голову и продолжила подвывать. Мама еще минуту сидела молча, потом поцеловала меня в макушку и тихонько вышла из комнаты. Конечно, после ее ухода мне стало еще хуже. К прежним горестям присоединились мысли о голодных воробышках и о том, что я огорчила маму. Я тут же стала составлять план, как вернуть маму обратно. Можно будто нечаянно пихнуть ногой прикроватную тумбочку, она опрокинется, и мама прибежит на шум. Но я знаю свой дурацкий характер: при маме опять буду дуться и молчать, и получится только хуже. Уж лучше страдать в одиночестве.
   Минут через десять слезы сами собой перестали литься, а в голову полезли вполне разумные мысли.
   Я вдруг подумала, что на всем белом свете у меня действительно нет никого, кроме мамы. Мои дедушка и бабушка умерли друг за дружкой прежде, чем я появилась на свет. Я видела их только на фотографиях: еще совсем не старые люди, но какие-то ненастоящие, словно и не жившие, а только отметившиеся на земле. О своем отце я не имела ни малейшего представления, даже имени не знала. Мама говорила о какой-то потерянной родне, даже пыталась отыскать ее через газету, но из этого ничего не вышло. Получалось, что, если с мамой случится что-нибудь ужасное, мне останется одна дорожка – в детский дом.
   Конечно, в фильмах это заведение всегда показывали в самом лучшем виде. Только я в это не слишком верила, – детский дом был и в нашем городке, и я хорошо представляла его воспитанников, озлобленных, плохо одетых, ненавидящих всех детей, живущих в нормальных семьях. Но даже если будет такой детский дом, как в фильмах, жить все равно придется в общей комнате, и все мои книги и игрушки тоже окажутся общими. Тогда никто не придет вечером, чтобы почитать мне книжку, поболтать и поцеловать перед сном. Никто не станет гулять со мной вечерами вокруг дома, никто не поможет делать уроки, никто не станет шить мне из тряпок разноцветных кошек и птичек. Никто, никто… От этих ужасных мыслей я заревела так, что за стенкой содрогнулись соседи…
   Через секунду в комнату вбежала мама в ночной рубашке и крикнула с порога:
   – Что с тобой, Сима?
   Я вскочила с кровати, бросилась к маме, обхватила ее крепко за шею и закричала:
   – Мамочка, если с тобой что-нибудь случится, не оставляй меня одну! Пусть лучше я умру вместе с тобой, как ты сегодня в парке сказала! Я ни за что не стану жить в детском доме!
   Мама обняла меня, похлопала по спине, потому что я просто задыхалась от плача и крика. А потом сказала очень спокойно, даже удивленно:
   – Симочка, родная, да что со мной может случиться? С какой стати? Разве я не выгляжу лучше, чем мамы твоих одноклассников?
   Это была чистая правда. Всем другим мамам в нашем классе было меньше тридцати, и все они рядом с моей мамой выглядели настоящими старухами, толстыми, некрасивыми, с больными ногами и морщинистыми лицами. Они то и дело болели и лежали в больницах. Моя мама не болела ничем и никогда. Других мам я вечно видела озабоченными, сердитыми, недовольными всем на свете, особенно собственными детьми. А моя мама смеялась, даже когда у нее в автобусе вытащили кошелек и мы целый месяц прожили на голодном пайке.
   Вспомнив все это, я почти успокоилась, перестала икать и захлебываться и перешла к стадии сладких и счастливых слез. Мама не мешала мне плакать, она обнимала меня и над чем-то тихонько посмеивалась. В открытое окно свободно заглядывали ветки сирени, бесконтрольно разросшейся в садике у дома, пахло чем-то летним, хвойным, сладким. Потом мы вместе пошли на кухню пить наш любимый яблочный чай (в заварку добавляются свежие яблоки).
   Я тогда и представить не могла, что всего через восемь лет произойдут события, чудом не разлучившие нас с мамой прежде, чем истекут отмеренные нам на земную жизнь сроки…

   Мне исполнилось шестнадцать, я только что закончила девятый класс. Впереди было целое лето, а потом еще год в школе, потом выпускные экзамены, за ними экзамены вступительные, в общем, сплошная нервотрепка. Помню, мама очень хотела поехать со мной куда-нибудь в теплые края, но на работе ей никак не давали отпуск. Работала она в издательстве, которое выпускало с десяток журналов с одним названием, но с разной спецификой. Например, «Калейдоскоп-астрал» сообщал о пришельцах, барабашках и прочей нечести, «Калейдоскоп-интим» – об отношениях мужчин и женщин, «Калейдоскоп-жизнь» – о бандитах, кооператорах и политиках. Мама могла писать на любую тему, издательство считало ее чрезвычайно ценным кадром.
   А я совсем не жалела о том, что застряла в городе. Еще в середине учебного года я записалась в секцию альпинизма и скалолазания. Горы увлекали меня не слишком, куда интересней оказалась новая компания.
   Летом мы тренировались каждый день, а после тренировок ходили в кино или в парк, а чаще всего к кому-нибудь в гости. На середину июля были запланированы выезды в Карелию. Ну чем плохое лето?
   Лишь одно обстоятельство огорчало меня и беспокоило. С первых дней в секции на меня положил глаз один из старичков-разрядников. То есть, конечно, это был молодой парень лет двадцати пяти, но мне, школьнице, он казался взрослым, бывалым. Я гордилась его таким явным ко мне интересом и отдавала себе отчет в том, что без этого интереса так и осталась бы девчонкой-новичком, которая тренируется в группе начинающих. Андрей же ввел меня в костяк секции. Меня стали брать на выезды, где старички, собравшись у костра, пели бардовские песни и говорили о своих важных взрослых делах. Ко мне обращались как к равной, как ко взрослой.
   Только вот в чем была проблема: когда Андрей брал меня за руку, меня начинало немного мутить. Ладони у него всегда были влажные и холодные, сжимал он мои бедные пальчики, словно тисками, песни и разговоры мгновенно теряли для меня всякую привлекательность. Я начинала крутиться, как уж на сковородке, пытаясь освободиться. А ближе к ночи вообще старалась убежать и спрятаться, потому что боялась, что ребята из лучших побуждений определят нас с Андрюхой в одну палатку.
   В начале августа Андрей позвал всех старичков на свой день рождения. Из новеньких членов секции пригласили только меня и двух моих подружек. Девчонки были просто в восторге, я – так себе. Умом мне хотелось пойти, но тело ломало так, будто я заболела гриппом.
   Моя мама всегда все замечала, но не спешила высказываться. На этот раз я так явно маялась, что мама наконец оторвалась от пишущей машинки и задала мне вопрос:
   – Ну и чего ты страдаешь?
   – Мама, – торжественно начала я. – Я хочу посоветоваться. За мной ухаживает один мальчик, то есть мужчина…
   Лицо у мамы как-то затвердело, в глазах появилась тревога.
   – … но он мне совсем не нравится. Можно даже сказать, что он мне немножечко противен.
   Тонкие мамины брови скрылись под завитками на лбу. Но тревога из глаз не исчезла.
   – Он пригласил меня на свой день рождения. И я просто не знаю, что…
   – Не ходить, – отчеканила мама.
   – Но это как-то неудобно, – заволновалась я. – Он пригласил Риту и Нинку только ради меня, и, если я не пойду, девочки тоже не решатся. А потом, он достал мне снаряжение, просто подарил, и все, а теперь вот я не пойду…
   – Что-то я не понимаю, – перебила меня мама. – Неужели какое-то снаряжение или даже твои подружки для тебя важнее твоей собственной судьбы?
   – А что моя судьба? – изумилась я и даже пожалела, что затеяла этот дурацкий разговор. – Что такого со мной может произойти? Он же ничего такого мне не сделает…
   – Очень на это надеюсь, – усмехнулась мама. – Но не забывай, что на праздниках принято пить горячительные напитки. Я также надеюсь, что у тебя хватит ума себя контролировать. Но знаешь, как сказал Лермонтов: все решает первое прикосновение. Ты можешь ослабить контроль, а он подойдет, обнимет тебя, поцелует, и ты вообразишь, что это и есть твой прекрасный принц. Но через какое-то время страсть пройдет, а неприязнь никуда не денется. И ты возненавидишь тот день рождения, и своих подружек, и свою секцию. Но к тому времени ты окажешься замужем за этим человеком и вдобавок – станешь матерью его детей. Вот что я могу сказать тебе по этому вопросу.
   Мама снова с головой ушла в работу. А я осталась сидеть на диване, меня даже трясло от возмущения. Да как такое может быть, чтобы от одного прикосновения я вдруг полюбила Андрюху с его унылым лицом и влажными руками?! Лучше умереть! Может, и есть такие амебные натуры, которые могут растаять от прикосновения того, кто им противен. Но я к таким, слава богу, никаким боком не отношусь!

   Минут через пять я поймала себя на том, что на языке вертится вопрос, не имеющий к данной теме никакого отношения. Это был вопрос о моем отце. Может, потому мама не говорит о нем, что у нее все так и получилось? Был неприятен, потом вроде полюбила, а потом вообще возненавидела? Но ведь мама родила меня совсем не в юном возрасте, взрослые люди не совершают подобных ошибок. Или совершают?
   Об отце я спросила один-единственный раз, когда мне было лет девять или десять. Я долго думала, как задать вопрос, и получилось у меня следующее:
   – Мамочка, как ты думаешь, мой… отец, он сейчас живет в нашем городе?
   Слово «отец» я произнесла с заминкой, таким непривычным оно для меня было. Кажется, до того случая я ни разу не сказала его вслух. Про себя же – миллионы раз.
   Мама накрывала в тот момент на стол, она коротко глянула на меня и ответила еще короче:
   – Я не знаю.
   Но я уже осмелела и поспешила со следующим вопросом:
   – А… кто он вообще?
   – Тебе назвать фамилию? – ровным голосом осведомилась мама. – Она тебе ничего не скажет. Так что не забивай себе голову.
   – Но, мамочка, – заныла я.
   – И имей в виду на будущее: всякий раз, когда ты будешь спрашивать меня об отце, я стану подозревать тебя в предательстве, – невозмутимо закончила мама и опустила на стол кастрюлю с борщом.
   Я просто обалдела от таких слов:
   – Почему в предательстве?
   – Я буду думать, что жизнь со мной перестала тебя устраивать и ты начинаешь поиск новых вариантов. Иначе как еще объяснить, что тебя волнует имя человека, которого ты никогда в жизни не видела.
   Иногда мама бывала просто невыносима. Когда у нее делалось вот такое отстраненное лицо, мне хотелось рыдать. Хорошо хоть, она была отходчива, и стоило заговорить о чем-то другом, мама будто оттаивала и становилась родной и веселой. Снова можно было общаться с ней, как с самой близкой подружкой, дурачиться и хохотать до слез. Но в этом таилась и некоторая хитрость: никогда не удавалось поговорить с ней о том, о чем она говорить не хотела.

   Больше я об отце не спрашивала. Но думала о нем каждый день. Я создавала его портрет из тех черт, которые были у меня, но отсутствовали у мамы. Мама была невысокого роста – а я росла как на дрожжах. Волосы у мамы были светлые и пушистые – мои темнее и гуще. Мама терпеть не могла сладкое – а у меня, если за день не съем десяток конфет, могла начаться истерика. Мама прекрасно пела – меня с первого класса определили в художественную школу. Я решила тогда, что мой отец наверняка какой-нибудь известный художник, и с тех пор не пропускала ни одной художественной выставки. В моей комнате над кроватью висел портрет отца, созданный мной методом вычитания маминой внешности из моей. Правда, портрет этот был как бы невидимкой: он прятался за фотографией двух играющих котят в металлической рамке.
   Иногда, когда мы шли с мамой по улице, я представляла, что с другой стороны идет мой отец. Я сжимала свободную ладонь так, как будто держала его за руку. И воображала, что родители поссорились перед выходом из дома, и теперь, чтобы не огорчать меня, молчат или разговаривают со мной поочередно. Я отвечала на мамин вопрос, а потом поворачивалась к отцу, подмигивала, улыбалась и разговаривала с ним одними губами. Наверное, прохожие принимали меня за идиотку, потому что иногда я ловила их сочувственные взгляды.
   И еще я ждала. Каждый день, когда подходили к концу уроки, я представляла, что сейчас спущусь в раздевалку, там ко мне подойдет мужчина с удивительно знакомым лицом и скажет: «Сима, я должен тебе кое-что сказать. Пойдем посидим на скамеечке в сквере».
   В то время нам еще не так упорно внушали, что нельзя разговаривать с незнакомыми людьми. Да и маньяков, на мое счастье, было гораздо меньше. С годами, конечно, тоска по отцу перешла в другое качество. Я все чаще стала думать о нем с досадой. Ведь, как ни крути, он бросил меня и маму. И до сих пор так и не удосужился меня отыскать.

   После обеда маму вызвали на работу. За ней в срочном порядке примчалась редакционная потрепанная «Нива». Уж не знаю, что такого произошло в стране – очередной путч или Ельцин отмочил какую-нибудь штуку. После ее ухода мне стало совсем тоскливо. В голову полезли мысли о том, что я, наверное, какая-то не совсем полноценная женщина. Например, моя подруга Нинка всегда говорила торжественно: «Я полюблю того, кто полюбит меня! И плевать на его внешность, главное, чтобы человек был хороший». Вот это мне казалось истинно женской позицией. А у меня что? Одни капризы. Еще через полчаса мне начали названивать подружки, взволнованные вопросом, пойду ли я на день рождения к Андрюхе. Особенно волновалась Нинка. Недаром я подозревала, что ей понравился какой-то парень из секции.
   С Нинкой мы дружили с первого класса. Она была смешной девчонкой, немного похожей на бурундучка. Вроде и не толстая, но пухлые щечки торчали, будто за ними было что-то припрятано. Маленький носик совсем проваливался между ними, а большие темные глаза выглядывали из-за щек, как два солнышка из-за холмов. Из-за щек Нинку постоянно дразнили, и когда она сидела за партой или за столом, сильно сжимала щеки ладошками, будто хотела придать им более симпатичную форму.
   Нинка была самой доброй девочкой на свете, к тому же отличница и гордость школы. Имея такую подружку, как она, можно было вообще не учить уроки. Но меня волновало Нинкино будущее. Я понимала, что ей не так просто будет встретить человека, который полюбит ее. За себя-то я не беспокоилась: знала, что мое счастье где-то на подходе. Но я поклялась себе, что, даже если рано выйду замуж, все равно не оставлю Нинку и постараюсь найти ей кавалера. Вот почему, услышав в трубке взволнованный Нинкин голосок, я решила пойти на день рождения.

   Ох, лучше бы я отключила телефон и залезла с книгой в постель! Идти пришлось сначала через весь город, потом пересечь железнодорожные пути и топать еще минут двадцать по бездорожью. Конец лета выдался сухой и горячий, стоило сойти с асфальта – земля разлеталась под ногами облачками пыли. Пыль оседала везде, даже на языке. В мои новенькие туфли на вполне солидном каблучке очень скоро набились песок и камни, ступни саднило, будто с них содрали кожу. Рита свалилась в овраг и теперь оплакивала свое выходное платье с дыркой на бедре. И что самое удивительное, винила во всем меня, потому что в момент ее падения я как раз передавала слова о первом прикосновении, и подружки громогласно не соглашалась с Лермонтовым и моей мамой.
   Наконец, мы вышли к дому Андрея. Подружки, оказывается, здесь прежде бывали, я же оказалась в гостях в первый раз. Я даже не подозревала, что Андрюха живет в собственном доме с забором и огородиком, аккуратно поделенном на участки и засеянном всякими неведомыми мне растениями. Нас вышли встречать его родители, совсем пожилые: худенькая мама в платочке и отец в тельняшке и болотных сапогах, многословный и суетливый. Проводили в дом, маленький, тесный, словно игрушечный. Андрюха на кухне жарил мясо, при виде меня он сильно покраснел, что вообще-то случалось с ним не часто.
   И вот удивительная вещь: девчонок посадили в комнате и дали им альбомы с фотками, а меня сперва заставили чистить картошку, а потом накрывать на стол. Почти все время, пока я трудилась, Андрюхина мама не спускала с меня глаз, бродила за мной по пятам, что-то шептала себе под нос и часто протирала глаза кончиками платка. Может, они у нее слезились или мои неловкие телодвижения вгоняли ее в отчаяние. А отец – так просто крутился вокруг меня, неловко подшучивал и пару раз постучал мне по спине рукой, как будто обухом огрел. В общем, через полчаса меня трясло от злости, ложки и вилки так и валились из рук. Хорошо еще, стали собираться ребята. Когда сели за стол, Андрюха тут же оповестил:
   – Это Симочка стол накрывала. И кое-что даже сама готовила. Не слишком уверенно справлялась, но мы работаем над этим.
   Все посмотрели на меня такими понимающими глазами, что мне захотелось чего-нибудь разбить. Конечно, когда какое-то блюдо оказалось пересоленным, все тут же стали подшучивать надо мной и спрашивать со значением в голосе, в кого это я влюблена. Хотя к этому блюду я вообще не имела никакого касательства. Андрюхин отец притащил и водрузил в центр стола огромную бутыль с деревянной затычкой и узором из паутины. Сперва выпили за новорожденного единственную бутылку дефицитного шампанского, а потом навалились на эту бутыль. К счастью, там оказался не самогон, как я по неопытности подумала, а ягодная настойка, сладковатая, приятно пощипывающая язык. Я тут же забыла наставления мамы, что один бокал надо растягивать как можно дольше и ни в коем случае не пить до дна. Я лихо осушила один, потом другой и с удивлением отметила, что настроение стало если не праздничным, то хотя бы не таким мрачным.
Чтение онлайн



[1] 2 3 4 5 6 7 8 9 10

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация