А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Снега" (страница 1)

   Борис Пильняк
   Снега

   I

   С вечера в хрусткой тишине были слышны ямщичьи колокольцы; должно быть, проехали со станции. Колокольцы прозвонили около усадьбы, спустились в овраг, потом бойко – от рыси – задребезжали на деревне и стихли за выгоном. В усадьбе их слышали.
   Полунин сидел в кабинете с Архиповым за шахматным столиком. Вера Львовна была у ребенка, говорила с Аленой, затем ходила в читальню-гостиную, рылась в книгах. Кабинет был большим, на письменном столе горели свечи, валялись книги, над широким кожаным диваном висело, поблескивая тускло, старинное оружие. В окна без гардин заглядывала лунная безмолвная ночь. В окно проходил телефонный провод, рядом стоял столб, и провода гудели в комнате, где-то в углу у потолка, однотонно, чуть слышно, точно вьюга, – гудели всегда. Сидели молча, – Полунин, – широкоплечий, с широкой бородой, Архипов, – сухой, четкий, с голым черепом.
   Пришла Алена, принесла молоко, простоквашу и творог.
   – Милости прошу поужинать, чем бог послал, – сказала застенчиво, поклонилась, сложила руки под грудями, молодая, скромная, в белом платочке, с тихими глазами. Сели к столу, ужинали молча, рассеянно. Алена присела было, но скоро ушла – заплакал ребенок, с нею ушла и Вера Львовна. Самовар шумел чуть слышно, вил тонкую верею, в унисон с проводами. Мужчины взяли с собой чай, вернулись опять к шахматам. Вернулась Вера Львовна, села на диван рядом с мужем, сидела неподвижно, напоминали глаза ее глаза некой ночной птицы – были неподвижны, сосредоточены.
   – Посмотрели, Вера Львовна, Гойю?
   – Просматривала историю искусств, потом сидела с Наташей.
   – Удивительнейшая чертовщина! А вы знаете, есть еще живописец – Бохс. У того еще больше чертовщины. Его искушения св. Антония.
   Заговорили о Гойе, о Бохсе, о св. Антонии, говорил Полунин, незаметно перевел разговор на Франциска Ассизского, – читал сейчас творения Франциска, увлекался им, – его аскетическим приятием мира, – потом разговор иссяк.
   Ушли Архиповы поздно, Полунин ходил провожать. Орион подошел к полуночному своему месту, мороз в безмерной тишине жестко колол, под ногами скрипел снег.
   Возвращаясь, смотрел в пустынное небо, искал любимое свое созвездие Кассиопею, следил за Полярной. Затем задавал на ночь корм лошадям, поил их, угощал специальным посвистом; в конюшне было тепло, пахло конским потом, тускло горел на стене фонарь, лошади выдыхали парные серые облака, жеребец Поддубный косил большим наивным глазом, точно неумело следил. Запер конюшню, постоял на дворе на снегу, осмотрел запоры.
   Алена в кабинете на диване постлала постель, сидела около в кресле, кормила грудью ребенка, склонив к нему голову, напевала тихо, без слов. Полунин сел рядом, говорил о хозяйстве, принял с рук Алены ребенка, качал его. В окна шли зеленые пласты лунного света. Полунин думал о Франциске Ассизском, об Архиповых, потерявших веру и все же ищущих закона, об Алене, о хозяйстве. В доме была тишина. Уснул быстро, спал бодро, крепким сном, к которому привык давно, после бессонных прежних ночей.
   Над безмолвными полями проходила луна, – не спала, верно, этой ночью Ксения Ипполитовна Енишерлова.

   II

   День пришел белый, прозрачный, холодный, – тот, в которые дышится паром, и на деревья, дома, изгороди садится иней. На деревне дым из труб пошел прямо, сизый. За окнами был опустевший сад, лежала деревушка, придавленная снегом к земле, дальше шли белые поля, овраг, лес. Небо было бело, воздух – бел, солнце не выходило из белых же облаков.
   Заходила Алена, говорила о хозяйстве, ушла палить к Рождеству свинью.
   В читальной часы пробили одиннадцать, им ответили часы из зала, и сейчас же за ними прозвонил телефон; в пустынной тишине его звон прозвучал необычно и резко; в телефоне глухо, издалека зазвучал женский голос.
   – Это вы, Дмитрий Владимирович? Дмитрий Владимирович, вы ли это?
   – Да. Но кто говорит?
   – Говорит Ксения Ипполитовна Енишерлова, – ответил голос покойно и зазвучал взволнованно – Это вы, мой аскет и искатель? Это я, это я, – Ксения…
   – Ксения Ипполитовна, – вы? – Полунин спросил радостно.
   – Да-да… О, да-а!.. Я устала метаться и быть на кончике острия, и я приехала к вам в поля, мой аскет, где снег, снег, снег и небо… к вам, искатель… Примете ли вы меня? Вы простили мне тот июль?
   Полунин стоял около телефона сгорбившись, лицо его было серьезно и внимательно.
   – Да, я простил.
   Одно лето, давно уже, часто Полунин и Ксения Ипполитовна встречали вместе июньские всходы, и по зарям, в матовой росе на террасе, когда горько пахло березами и меркнул хрустальный серп на западе, прощаясь до завтра, Полунин целовал свято наивные, думалось ему, Ксении Ипполитовны, в горьком березовом соке, чистые губы, и поцелуи эти были наивны и чисты. Но Ксения Ипполитовна потом смеялась над ними и покойно пила изнемогающую, протестующую страсть Полунина порочными своими губами, чтобы покинуть его потом, сменять на Париж и оставить после себя лоскутья любви чистой и страстной.
   Были те июнь и июль, были с тем, чтобы принести радость и горе, добро и зло. Алену встретил Полунин уже уставшим, уже нашедшим свое. Жил один, с книгами. Алену встретил весной, сошелся быстро, просто, зачав ребенка, – нашед в себе уже не страстные инстинкты, но инстинкт отцовства. Алена в дом пришла без венчания, тоже уже после весенней любви, пришла вечером, поставила в кухне на скамью свой сундучок, прошла в кабинет, сказала тихо:
   – Вот я. Пришла, – и платком утерла уголки губ, красивых еще очень и скромных.
   Ксения Ипполитовна приехала к заполдням, когда день уже меркнул и над снегами пошли синие полосы. Небо потемнело, налилось синей мутью, кричали под окнами на снегу снегири. Ксения Ипполитовна подъехала к парадному, позвонила, хотя Полунин ей отпирал уже. Прихожая была большая, светлая, холодная. Когда входила Ксения Ипполитовна, на минуту упали на окна солнечные лучи, свет в прихожей стал теплым и восковым, – лицо Ксении Ипполитовны показалось Полунину в нем зелено-желтым, как кожица персика, – безмерно красивым. Но лучи погасли, свет стал синим, сумеречным, – Ксения Ипполитовна померкла, стала уставшей, постаревшей.
   Алена поклонилась, Ксения Ипполитовна на момент приостановилась, верно, раздумывая: – подать ли руку? – подошла быстро, обняла Алену, поцеловала.
   – Здравствуйте, я ведь старый друг вашего мужа. Руки для поцелуя Полунину не дала.
   С тех пор, с того давнего лета Ксения Ипполитовна изменилась очень. Так же прекрасны были глаза, так же тонки и красивы были своевольные губы, прямой нос, изломанные брови, – появилось нечто, что напоминало поздний август. Носила раньше она светлые костюмы, – была одета сейчас в черное платье, рыжие свои нежные волосы заложила простым жгутом.
   Прошли в кабинет, сели на диван. Свет стал синий, за окнами лежал синий снег. Мебель и стены в сумерках посерели. Полунин был очень серьезен и внимателен, заботливо стал около Ксении Ипполитовны. Алена ушла; уходя, смотрела на мужа долго и пристально.
   – Я сюда прямо из Парижа. Это очень странно. Собиралась уезжать к весне в Ниццу, складывала вещи и нашла у себя в гардеробе гнездо мыши; мать убежала и осталось три детеныша, – они были без шерсти и едва ползали. Я все дни проводила с ними, но на третий день умер первый, затем ночью оба остальные… И наутро я стала собираться в Россию, сюда, к вам, где снег, снег… Вы знаете, в Париже нет снега, а у нас скоро Рождество, русское Рождество. Ксения Ипполитовна замолчала, скрестила пальцы, поднесла руки к щеке; были пальцы ее тонки и длинны, с полированными ногтями; мелькнуло в лице сиротливое и грустное.
   – Говорите, Ксения Ипполитовна.
   – Я ехала нашими полями и думала о том, что жизнь здесь скучна и проста, как эти поля, но что жить здесь можно не только от вещей. Знаете, – жить от вещей. Меня зовут – я еду, меня любят – я позволяю любить, в витрине бросилась в глаза вещь – я покупаю. Если бы не было тех, кому не лень меня двигать, – я бы не двигалась… Я ехала нашими полями и думала о том, что так нельзя. И еще я думала о том, что приеду к вам и расскажу о мышах… Париж, Ницца, Монако, платье, английские духи, вино, де-Виньи, неоклассицизм, любовники… У вас все по-старому.
   Ксения Ипполитовна встала, подошла к окну.
   – Снег, синь, как в Норвегии. В Норвегии я бросила Вальпянова. В Норвегии люди похожи на клейдейсталей. Лучше России – нет. У вас все по-старому. Вы молчите. Вы простили – тот июль?
   Полунин подошел, стал рядом.
   – Да, простил, – сказал серьезно. – Снег в сумерки всегда синий.
   – А я не простила того июня. А в читальной – тоже по-старому. Помните, мы читали вместе там Мопассана.
   Ксения Ипполитовна пошла к читальной, отворила дверь, вошла. В читальной были книжные шкафы, где за стеклами стояли ровные золоченые тома, стоял диван и около него большой круглый полированный стол. В окна шли последние желтые лучи, свет здесь был не холодно-синим, как в кабинете, – восковым, теплым, и опять лицо Ксении Ипполитовны показалось Полунину необыкновенным – зеленым, а волосы – цвета мальв; глаза ее, большие, черные, пустые в своей глубине, смотрели упорно.
   – Вам, Ксения Ипполитовна, бог дал величайшее– красоту.
   Ксения Ипполитовна посмотрела пристально на Полунина, усмехнулась.
   – Величайший соблазн дал мне бог… Вы мечтали о вере – нашли ее?
   – Да, нашел.
   – Вера – во что?
   – В жизнь.
   – Ну, а если ни во что не верить?
   – Невозможно.
   – Не знаю. Не знаю… – Ксения Ипполитовна положила руки на голову. – В Париже и Ницце меня ищет сейчас японец Чики-сан. Я не знаю, – знает ли он про Россию. Я, вот уже неделю, – как умер последний мышонок, – не курю, а раньше я курила египетские. Да, – невозможно не верить.
   Полунин подошел быстро к Ксении Ипполитовне, взял ее руки, опустил их; были глаза его очень внимательны; он сказал серьезно и тихо:
   – Ксения, не надо грустить. Не надо.
   – Вы меня любите?
   – Как женщину – нет, как человека – да, – ответил твердо, тихо.
   Усмехнулась, опустила глаза. Пошла быстро, села на диван, поправила черную свою юбку, улыбнулась.
   – Я хочу быть чистой.
   – Вы очень чистая. – Полунин сел рядом, сгорбился, поставил локти на колена.
   Молчали.
   – Вы постарели, Полунин.
   – Да, постарел. Люди стареют, но это не страшно, если они нашли.
   – Да, если – нашли… А теперь – как? Почему – Алена?
   – Что же, я устал… Рублю дрова, топлю печи, живу, чтобы жить, читаю Франциска Ассизского, думаю, и мне очень грустно, что это никогда не повторится. Он, я знаю, смешон, – но у него вера. А Алена – я люблю ее, навсегда.
   – А вы знаете, как пахнут маленькие мышата?
   – Нет. Это зачем?
   – Они пахнут, как новорожденные – дети людей, конечно. У вас дочь, Наташа. Это самое главное.
   Солнце померкло, на западе осталась в холодных облаках огромная красная рана, снега были фиолетовыми, в комнатах стала лилово-черная муть. Вошла Алена, из раскрытой двери в кабинет слышно было, как громко гудели провода, – по полям к вечеру пошла колкая серая поземка.
   Вечером поднялись и пошли по небу поспешные мутные облака, и в них луна плясала. Крутилась – свивалась, ползла поземка, ветер дул по-стариковски, злобно и колко. Было в полях сиротливо, непокойно и нехорошо, темными провалами заливалось небо.
   В семь пришли Архиповы.
   Ксения Ипполитовна знала Архиповых давно, еще до их свадьбы, знали друг друга безразлично. Архипов поцеловал руку Ксении Ипполитовны, здороваясь, заговорил о загранице, – знал и уважал Германию. Перешли в кабинет, разговаривали, немного спорили; говорить, собственно, было не о чем. Вера Львовна молчала, как всегда, уходила к Наташе. Полунин был тоже молчалив, ходил по комнате, заложив руки назад. Ксения Ипполитовна, верно бессознательно, шутила с Архиповым тоном своевольным, кокетливым, – Архипов отвечал серьезно, точно, покойно, – не умел вести разговоров легких и острых, чувствовал, верно, неловкость. Заговорили о Рождестве; Ксения Ипполитовна доказывала, что Рождество надо провести шумно, с сочельником, со святками, тройками, с Новым годом. Из пустяков, из того, что Ксения Ипполитовна утверждала некий промысел в святочном гадании, вспыхнул между Полуниным и Архиповым спор о старейшем, – о вере и безверии. Архипов говорил покойно и твердо, Полунин волновался, путался и сердился. Архипов утверждал, что вера, как и все чувства, как инстинкт, – не нужна и вредна, что есть единственное непреложное – ум, что нравственно только то, что разумно. Полунин ответил, что умное и неумное – не мерило жизни, ибо – разумна ли жизнь? – что без веры – смерть, что в жизни непреложна лишь трагедия веры и духа.
   – А вы знаете, что такое мысль, Полунин, – мысль?
   – О, да. Знаю.
   – Не улыбайтесь, ведь вы знаете, что мысль убивает все? Продумайте, промыслите трижды ваше святое – и оно будет простым, как стакан лимонада.
   – Но смерть?
   – Смерть – это уход в ничто. Это всегда у меня в запасе, – когда будет скучно. Пока мне хочется жить и делать.
   Когда спор уже иссякал, Вера Львовна сказала покойно, как всегда, и тихо:
   – В жизни трагично только то, что нет ничего трагичного, а смерть – смерть только одна, когда человек умирает физически. Поменьше метафизики.
   Ксения Ипполитовна слушала спор непокойно, настороженно, – горячо ответила Вере Львовне.
   – Но все-таки есть трагедия – отсутствие трагедии?
   – Да. Только одна.
   – А любовь?
   – Нет. Любви – нет.
   – Но вы же ведь замужем?
   – Я хочу ребенка.
   Ксения Ипполитовна сидела с ногами на диване, поднялась на колени, протянула руку, крикнула:
   – А-а? Ребенка! Это не инстинкт?
   – Это закон.
   Заспорили женщины. Затем спор иссяк. Архипов предложил преферанс. Раскрыли зеленый столик, поставили по углам свечи, играли не спеша, молчаливо, со старинной записью, по-зимнему. Архипов сидел прямо, положив локти на стол, держал их под прямым углом. За домом свистел ветер, вьюга разрасталась, где-то сиротливо, тоскливо скрипело, хлябало железо. Пришла Алена, села около мужа, сидела тихо, скрестив на груди руки. Коротали вечер.
   – Последний раз я сидела за преферансом в шхерах, в маленькой деревенской гостинице, была страшная буря, – Ксения Ипполитовна заговорила задумчиво. – Нет, в жизни есть большие трагедии и маленькие трагедийки.
   Ветер свистел упорно, тоскливо, в окна хлестала метель.
   Ксения Ипполитовна засиделась до позднего часа, Алена упрашивала ее остаться ночевать, – не осталась, уехала.
   Полунин провожал до околицы. Поземка летела стремительно, больно кололась, свистел ветер, была кругом зеленая, снежная муть, луна прыгала наверху в облаках. Лошади шли трудно, шагом. В полях был мрак.
   Возвращался Полунин один, без дороги; ветер дул в лицо, снег слепил глаза. Заходил убирать лошадей; Алена встретила его у кухни, поджидала, – было лицо ее тихим и скорбным; подошел к ней, обнял, поцеловал.
   – Не грусти, не бойся. Тебя одну люблю, только. Знаю, отчего затомилась.
   Алена взглянула благодарно и нежно, улыбнулась застенчиво.
   – Ты не понимаешь, – одну любить. Другие этого не умеют.
   Над домом выл ветер, в доме была тишина. Прошел в кабинет, сел к столу; заплакал ребенок, ходил со свечой к нему, принес его Алене, Алена кормила. Ребенок был маленьким, хрупким, красным, – нарождал безмерную нежность в сердце Полунина. Одиноко светила затекшая свечка.
   На рассвете прозвонил телефон. Полунин встал уже. Рассвет творился медленно, синими красками, за окнами и в комнатах была синяя муть, окна замело снегом, вьюга стихла.
   – Я вас разбудила, вы уже легли? – говорила Ксения Ипполитовна.
   – Нет, я уже встал.
   – Чтобы бодрствовать?
   – Да.
   – А я только что приехала. Буран кружил нас полями и без дорог, все дороги замело… Я ехала и думала, думала, – о снеге, о вас, о себе, об Архипове, о Париже… О, Париж!.. Вы не сердитесь, что звоню я, о, мой аскет… Я думала о нашем разговоре.
   – Что – думаете?
   – Вот… вот, мы с вами говорили… но вы простите, – ведь так вы не можете говорить с Аленой. Она ничего не поймет?.. Как же, – как?
   – Можно совсем не говорить и все понимать. Есть нечто, что соединяет без слов не только меня и Алену, но меня и весь мир.
   – Ну да… – Ксения Ипполитовна сказала тихо, – простите, – баба Алена…
   – Я ее люблю, и у меня от нее дочь.
   – Ну да. А мы любим без детей… мы встаем не утром, а днем, и днем скучаем, чтобы веселиться ночью, когда вы разумно спите, – крикнула Ксения Ипполитовна. – Мы «гейши фонарных свечений», – помните у Анненского? Ночью мы сидим в ресторане, пьем вино и слушаем ночное кабаре. Любим без детей… А вы? – вы живете разумно, правдивою жизнью, ищете правду… что же!? – правда!.. – крикнула зло, насмешливо.
   – Это несправедливо, Ксения, – Полунин ответил тихо, опустив голову.
   – Нет, погодите! Тоже из Анненского: «и было мукою для них, что людям музыкой казалось…» мы – «гейши фонарных свечений», но – «нет у Киприды священней несказанных нами люблю…»
   – Это несправедливо, Ксения.
   – Несправедливо? – крикнула, расхохоталась и вдруг затихла, заговорила скорбно, еле слышно – «но нет у Киприды священней несказанных нами люблю…», люблю-у… Милый, тогда, – в том июне я смотрела на вас, как на мальчика, а теперь я кажусь себе маленькой, маленькой, а вы – большим, который защитит… Как сиротливо было ночью одной в полях! Но это – искупление… Вы единственный, кто любил меня свято. Спасибо вам, но у меня нет уже веры.
   Рассвет был серым, медленным, холодным, красно бурел восток!
Чтение онлайн



[1] 2 3

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация