А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Девять месяцев, или «Комедия женских положений»" (страница 15)

   – Мы уже закончили! – недовольно, по привычке, ответил начмед. – Значит так, Софья Константиновна, Тарасову на завтра на утро готовьте!.. Тарасова! Вот только не надо кукситься, и нюниться, и сопли пускать на кресло! Вы же слышали, к нам идёт санэпидстанция! А это для тех, кто понимает, всегда как муж к жене, когда у той любовник в постели!.. Тарасова, давайте определимся, вы плачете или смеётесь?! Вот то-то! Смеяться всегда лучше, чем плакать! – Романец немного помолчал, как будто что-то вспоминая. – Я навсегда понял, какая великая вещь – воспитание смехом. Смех, благороднейшая форма человеческого самопроявления, к тому же и гениальный воспитатель, творец душ. Посмеявшись, человек становится лучше, счастливее, умнее и добрее... Знаете, Тарасова, почему многими любимая и некоторыми ненавидимая прекрасная доктор Заруцкая смотрит на меня как, простите, Софья, баран на новые ворота? Да потому что я процитировал сейчас трепетно любимый ею роман «Кафедра» Ирины Грековой. Наша Софья Константиновна, – ворчливо продолжил Романец совершенно неуместные при беременной, и тем более интерне, внезапные свои излияния, – полагает меня отвратительным внешне и внутренне существом, давая право на жизнь исключительно и только как специалисту. Не правда ли, Софья Константиновна? – обратился он к остолбеневшей Соне. – Я убеждён: даже самый плохой человек податлив на ласку и одобрение. Восхищайся им (только искренне!), и он будет с тобою счастлив и добр. Часто мы начинаем считать людей плохими, несимпатичными только из лени. Жизнь наша перегружена впечатлениями. Каждый новый человек, с которым она тебя сталкивает, требует внимания, а оно у нас не безгранично. Нельзя вместить в себя всех и каждого. Поэтому мы торопимся невзлюбить человека, который ни в чём не виноват, попросту подал заявку на наше внимание. Объявив кого-то неприятным, мы как будто снимаем с себя вину за невнимание. Мы рады придраться к любому поводу, чтобы не полюбить человека... М-да! Расслабьтесь, Софья Константиновна, я не изучал весь роман на память, чтобы поразить ваше воображение. Я тоже люблю эту книгу и как-то раз в родзале, каюсь, подсмотрел отчёркнутое вами – и освежил в памяти. Сейчас редко кто так читает – с карандашиком... Так, в общем, Тарасова, улыбайтесь и не считайте нас несимпатичными лишь потому, что мы завтра собираемся вас прооперировать. К этому созрели все объективные предпосылки: рубцовые изменения шейки матки, незрелость родовых путей, перенос по данным ультразвукового сканирования. Всё, работайте!
   Начмед выкатился на своих коротких и тонких ножках из смотровой.

   – Что это было? – спросила Соня у пространства, помогая Тарасовой спуститься с кресла. И хихикнула.
   Интерн, поддерживающий даму под противоположный локоток, пожал плечами. И тоже фыркнул.
   – Да он в вас влюблён, Софья Константиновна! – тут же прыснула глубоко беременная Тарасова.
   – Кто?! – переспросила Софья, нервно оглядываясь.
   – Да начальник ваш! – захохотала Тарасова, придерживая живот руками.
   – Да вы что! Мы друг друга десять лет терпеть не можем, дольше часа в одном помещении – чешемся потом оба, аллергия у нас, взаимная непереносимость! – все уже дружно ржали, включая интерна и ворвавшуюся в двери смотровой Любовь Петровну.
   – Это вы потому чешетесь, что дольше одного часа вместе находитесь только в помещении операционной. От хлоргексидина вы чешетесь, а не друг от друга! Я тебе всегда говорила, что Романец не такой мудак, каким ты его считаешь. Думаешь, почему на такую крокодилину бабы всю жизнь вешал-и-и-сь? – уже заходилась Люба от смеха. – И вообще, все во-о-он из смотровой!

   – Что это мы, смешинку поймали? – удивилась Тарасова, выйдя в коридор. – Чего смешного-то было? Софья Константиновна, может, не надо меня резать, а?!
   – Виталий Александрович, запишите, пожалуйста, совместный осмотр с начмедом, я подпишу. И вообще, назначаетесь сегодня личным ординарцем при мадам Тарасовой. Будете её смешить, развлекать, рассказывать, что ничего страшного в кесаревом сечении нет. Снимите пару раз кардиотокограмму плода в течение дня, мочу на белок, кровь на «тройку» и свёртываемость. Напишите заявку на операцию, отнесите наверх. Вызовите анестезиолога. И так далее. Понятно?
   – Понятно, Софья Константиновна.
   – А вы, Тарасова, доктора-интерна сильно не мучайте, он завтра с нами в операционной будет.
   – Ну, Со-о-офья Константи-и-иновна! – заканючила было снова расстроенная перспективой оперативного родоразрешения Тарасова, но Софья строго помахала у неё перед носом указательным пальцем, ласково погладила по плечу и оставила ей на растерзание интерна Виталика. Очень гордого всем доверенным и не знающего, куда бежать со всем этим.
   – Как писать осмотр и заявку, спросите у Пригожина, – донёсся до него голос Заруцкой.

   – Софья Константиновна, кабинет убран и готов к эксплуатации! – бодро доложила Любовь Петровна. – Но пока зайдёмте ко мне.
   Кабинет старшей акушерки соседствовал с кабинетом заведующего отделением. А тот, в свою очередь, соседствовал с ординаторской. Удобно, чтобы докричаться, но вполне можно и посекретничать за закрытыми дверями.

   – Видишь? – Люба раскрыла створки верхней полки одного из многочисленных шкафов, занимающих целую стену в её кабинете.

   На Соню топорщился целый ряд бутылок попроще, бутылок посложнее, дорогих коньяков и очень дорогих виски, вин сухих, полусухих, сладких-полусладких, а также шампанских из разных ценовых категорий на любой вкус.

   – Культфондовский запасник. Пётр Валентинович создал, при скромном участии твоей покорной слуги и всех тех, кому не в падлу было отдать подаренное.
   – Круто. Прямо бар открывать можно.
   – Можно. Если бы все эти бутылки не были бы, так сказать, цветами к другой, бумажной, валюте. Тот кадр, что сегодня с санэпидстанции придёт, кальвадос любит. Порой даже больше денег. Давать, как всегда, буду я. Меня они не боятся, схема у меня отработана.
   – Слушай, я, конечно, не вчера родилась и всё это знаю... Во всяком случае, достаточно хорошо себе представляю. Я и ваши с Петром разговоры слушала, да и сдавала регулярно то на то, то на это. И тайн у вас с ним от меня никогда особых не было, да и система наша гнилая мне уже не из кино и книжек известна. Но вот скажи мне, друг мой Любовь Петровна, неужели у нас никогда не бывает хороших смывов? Вот просто так – хороших смывов без кальвадоса и взятки, а просто потому, что у нас действительно соблюдается санитарный режим и акушерки наши и санитарки трут и моют всё, как невменяемые, напоследок ещё и налакировывая стены хозяйственным мылом. Потому что взяли – посеяли – не растёт, а?!
   – Я тебе больше скажу, друг мой Софья Константиновна, – у нас всегда хорошие смывы и результаты бакпосевов именно потому, что у нас соблюдается санитарный режим и акушерки наши и санитарки трут и моют всё, как невменяемые, напоследок лакируя и стены, и прочие горизонтальные и вертикальные поверхности хозяйственным мылом, и инструменты у нас после обработки в отделении чище, чем повторно обработанные в центральном стерилизовочном отделении, и врачи у нас смирные, особо никогда не нарушают. Но вот без кальвадоса, или без коньяка, или крутой водки – смотря кто придёт, и без купюр – у нас будут неблагоприятные результаты смывов и нас закроют к ебеням собачьим на внеплановую помывку. И знаешь почему?
   – Знаю. Потому что наш источник доходов – пациентки. А их источник доходов – мы. И надо делиться. А если мы все будем честные и правильные – и те, и другие, и третьи на зарплату, – то нашему государству и министерству даже бороться с нами и нашей «коррупцией» особо не надо будет. Вымрем естественным путём.
   – Вот и умница. Правильно. Не мы это выдумали, не нам и отменять. Я надеюсь, ты не собираешься устраивать революций и разжигать каких-нибудь войн за справедливость?
   – Нет, конечно. Это я так...
   – Понимаю! Сама пионеркой-комсомолкой была.
   – Но всё равно противно...
   – И мне противно. И им противно. Поначалу. А потом привыкают. И они, и мы, и все. В общем, так, я тебе для чего это всё показала? Вовсе не для того, чтобы клеймить существующую порочную процедуру. А с простой конкретной целью – оповестить тебя о том, что этот бар отныне заполняешь ты. Ну, хорошо – и ты. И я. В меру сил и возможностей. Формула простая – одну в рот, две в лукошко.
   – Господи, да мне последнюю приличную бутылку, дай бог памяти, полгода назад презентовали.
   – Софья Константиновна, есть прекрасные магазины, набитые под завязку отменным спиртным. Отдаёшь деньги – приобретаешь товар. И, кстати, о деньгах. С тебя полтинник. Как ты, надеюсь, понимаешь, отнюдь не рублей. С Петром у нас было иное долевое участие – двадцать на восемьдесят, но для тебя поначалу скидка: работаем баш на баш. Я зарабатываю лучше тебя, так что для начала пока так.
   – Люба, завтра отдам...
   – А, ладно! Сегодня не надо! В конце концов, твой муженёк вчера унитаз купил, таджиков пригнал, которые нам ничего не стоили, я так понимаю, у него с ними свои расчёты, так что сегодня стольник мой. Это будет честно.
   – Спасибо, Люба, – тихо промямлила Софья Константиновна, соображая, сколько же может стоить сейчас новый унитаз, пусть даже самый простейший, и работы по его установке. Ни о какой честности думать не хотелось.
   – В общем так, родильно-операционный блок пока закрыт. Плановых операций на сегодня нет, в родзале пусто, схваток на этажах ни у кого. Так что пока в родзал не надо соваться, я там санитарку поставила.
   – А если что-то начнётся? С улицы привезут, схватки на этаже?..
   – Начнётся, тогда и будем говорить! А пока ни в родзал, ни в манипуляционную, ни в смотровую, ни в малую операционную – ни ногой! Никому. Сидите, истории пишите.
   – Ну, это я помню и понимаю. Так и при Пете было. Ох, кой чёрт каким ветром надуло главному в голову меня к исполнению обязанностей обязать?
   – Да не всё так плохо, Сонь. Жаль, что только к исполнению. Из тебя бы вышла отличная заведующая.
   – Люба, а где мне на всё это – бутылки, унитазы и зелёные полтинники деньги брать?
   – Где-где... В родзале!
   – Слушай, я до сих пор не умею говорить – сколько. Бывает, баба спрашивает – сколько, а я ей мямлю, мол, сколько не жалко... И то, в последние годы мямлю, раньше говорила: «Что вы, что вы!» Пока из фармацевтической фирмы окончательно не ушла. Как ушла – стала говорить: «Сколько не жалко...»
   – Тоже мне, альтруистка. Мастер, блин, художественного слова! Да им всё жалко. Ты у них по ценности стоишь где-то после использованного дезодоранта. На который было не жалко. И его они покупают. Для них парикмахер – бог! Годами ищут, и двести баксов за стрижку-покраску-укладку вывалить не жаль. Так то парикмахер! А ты даже по сравнению с маникюршей-педикюршей и массажисткой – говно говном, уж прости, Софья Константиновна, за такую суровую правду о бабском восприятии действительности. Кроме того, они – те, что постарше, – с молоком из треугольных бумажных пакетов всосали, что медицина у нас бесплатная. Те, что помладше, – тоже не дуры врачам платить, зато дуры дурами отваливать за контракт, с которого что ты, что родильный дом имеют слегка подсоленный бульон от яиц. Но и те и другие научились орать, что медицина – сфера обслуживания и мы, соответственно, обслуга. Вот и прекрасно! Я их сама на эту тему развожу. Обслуга? Да! Да-да-да! Наёмная обслуга на манер парикмахера? Yes! Ах ты ж, зайчик мой, котёночек мой ласковый, рыбка моя сладкоголосая, птичка моя вуалехвостая! Согласна я с тобой, что я – твоя обслуга. Обслуга, а не крепостная девка! Ремесленник я. Как та же педикюрша или, например, мастер кройки и шитья швейной фабрики имени Коко Шанель. Видишь, медвежонок мой, щеночек мой умненький, тётя Люба согласна, что она твоя обслуга. И мало того – будет тебя обслуживать! Прайс салона красоты отксерить или сама сообразишь, почём даёшь за обслуживание твоей, простите, Софья Константиновна, пизды и прочих половых, извините, и родовых путей? Как обёртывание с солярием и сауной пойдёт? А за ребёночка, чтобы здоровенький и все повороты-приёмы грамотно выполнены? Как фотоэпиляция и пятнадцать сеансов массажа плюс лазерная шлифовка твоего мордария канает? Что? Дорого?! Знаешь, родной ты мой лис-жадинка, объясняю тебе на примере той же парикмахерской, слушай сюда внимательно: в парикмахерских ученики стригут малоимущих задёшево, а иногда и даром ногти полируют. Чтобы научиться, ферштейн? Вот я тебе сейчас и позову акушерочку молодую, первого года службы, и она тебе забесплатно всё в лучшем виде исполнит. Нет-нет, ну что ты, что ты! У неё прекрасные руки и диплом красного цвета весь, в отличие от моего, синего, как нос замёрзшего в сугробе пьянчуги. Если у неё что не будет получаться, она меня позовёт, я приду и подскажу. У нас, у обслуги, так принято – мастера подсказывают молодым. Когда время есть отвлечься от обслуживания господ побогаче. К тому же, прости, енотик-потаскун мой бриллиантовый, – кстати, ах, какие у тебя серёжки! Да-да, ты права, мармеладочка, серёжки себе и серёжки! Не болят, не агукают, и ни тебе эндометритом, ни тебе детским церебральным параличом не страдают, и хотя неживые, а, поди, целое состояние стоят, – сегодня вообще не моя смена. И не того доктора. Так что прости-прощай, сегодня будет обслуга в том ценовом сегменте, который устраивает твои гениталии. Вот так-то. И ты, Софья Константиновна, уже тоже заслужила. Настриглась и наполировалась уже бесплатно по самое это самое. Пора из поломойки в дворецкие, раз уж в слуги тебя записали!
   – Знаешь, я, наверное, так не смогу. Поначалу... Да и клиентуры у меня не так чтобы много.
   – Раньше моя клиентура была клиентурой Петра Валентиновича. Отныне моя клиентура – твоя клиентура. И говорить тебе им ничего не надо. Я сама. Вот так вот, Софья Константиновна. Идите, обживайте кабинет, трудитесь, в общем. Санэпидстанция придёт, я вас позову познакомиться-поздороваться. И это, Сонь... Скажи ты шавке этой носатой, чтобы прекратила драть с девок по мелочишке на справки, бумагу и ручки, у меня на неё давно зуб. За фигню, за жадность свою мелочную всех под монастырь подведёт. Жалобы уже были. Я уже даже начмеду настучала, каюсь. Он обозлился, побушевал – еле успокоила. Сказала – внутри решим. Вы с ней дружите – вот ты и реши. Хотя дружба ваша эта... Нет, про тебя дурного слова не скажу, слава богу, десять лет наблюдаю, а Светочка твоя – гнилая. Гнилая насквозь. И даже не в жадности дело, деньги все любят. Даже Пригожему когда дают – не отказывается, хотя его впору к рангу святых причислять за бескорыстие, безотказность и чрезмерную доброту и порядочность.
   – Ох, Любовь Петровна...
   – Да знаю, знаю. Что я, не вижу, что она тебе самой поперёк одного места, да только ты отвязаться хочешь красиво. Поверь простой акушерке – с такими красиво не получается. Лучше раз и навсегда горшки побить – и привет. В общем, надави на неё за мелочность и гнидность на правах заведующей, а остальное – дело ваше. Я лезть не собираюсь.

   Софья Константиновна вышла из кабинета старшей акушерки и направилась прямиком на второй этаж.

   На втором этаже ординаторской как таковой не существовало. Когда-то она была, но в связи с растущими потребностями населения, посещающего дорогие салоны красоты и spa-курорты, в комфорте помещение для врачей было переоборудовано в отдельную палату люкс. Два стола были переставлены в коридорный «аппендикс», где ранее располагался диванчик для беременных, желающих побалакать под мерный гомон телевизора. Давно ненужный, но не списанный телевизор служил нынче тумбочкой, диванчик переместили в тот самый люкс, дабы муж-отец-любовник могли прикорнуть рядом с женой-матерью-любимой. А докторишки, чай, не баре – и так посидят, в уголочке на стульчике. Одно неудобство – зайдёт какая пациентка покалякать о делах своих с лечащим врачом – изволь говорить шёпотом, потому что женщины – публика любопытная. А беременные женщины любопытны вдвойне. Не то гормон по голове бьёт, не то вынужденное безделье во время госпитализации – по психике, но как только одной из госпитализированных с доктором поговорить – все прочие резко начинают хотеть в туалет, позвонить и «а что такое, я просто так...» постоять невдалеке. И ещё истории родов на столе невозможно оставить. Иванова не только в свою заглянет и что-то «ужасное» вроде «тенденция к преждевременному старению плаценты» там вычитает – и ну давай выть, но ещё и про Петрову и Сидорову не забудет. «У тебя хламидиоз?! Сочувствую... У второй жены моего первого мужа тоже хламидиоз. Уж такой он кобель, ни одной юбки не пропустит!» Так что истории родов врачи второго этажа запирали в ящички, как следователи уголовного розыска дела, даже отходя помочиться. У Светланы Степановны с этим проблем не было, а вот рассеянная растяпа Алла Владимировна...
   Из-за неё на родильном доме повис иск за моральный ущерб. Ну, не только из-за неё, конечно же, а ещё из-за того дурака-интерна-неонатолога, что на детской истории, вложенной в историю родов, написал: «Сифилис под вопросом» на основании единственной положительной реакции Вассермана. Мало того – написал. Ещё и красным жирным маркером подчеркнул и три восклицательных знака поставил, Пикассо доморощенный. Хорошо хоть череп со скрещенными костями не пририсовал. Алла Владимировна – лечащий... хотя в её случае корректнее сказать «палатный» врач – историю эту разукрашенную сверху на стопке и оставила, балда. Дамочка к телефону пошла, маму набрала, глядь – её собственная история родов. Из которой она узнаёт, что у её новорождённого сифилис. Вопросов она уже не видит, в тонкости особенностей трактовки РВ не вникает. У её ребёнка сифилис! У неё самой ещё накануне родов – никаких сифилисов, а пару дней спустя у её малыша, их с супругом кровиночки – сифилис!!! Как?! Почему?! В роддоме заразили!!! Дамочка грохается в обморок, не отходя от стола пригламуренной дурёхи Аллы Владимировны. Да и кто будет её – не Степанову, а родильницу – винить, если уж и интерн-неонатолог не знает, как, куда и что писать и каким шифром. Всё в дыму, война в Крыму. Гвалт на весь родильный дом. Павел Петрович рубит бошки, за его спиной тёмные крылья главного врача раскинули свою неподкупную карающую зловещую тень. Интерн-неонатолог переведён на другую базу. Заведующему отделению новорождённых объявлен выговор. Алле Владимировне Степановой, ординатору отделения обсервации, молодому врачу без квалификационной категории, – строгий выговор (а будь категория – тут же бы сняли). Петру Валентиновичу сделано предупреждение. На пятиминутке все профилактически проработаны так, что уши неделю были заложены. Дамочка обласкана, зацелована во все щели. От родильного дома – объяснения подробностей особенностей поведения этой гнусной, лживой реакции Вассермана, заверения в том, что допустившие такое непозволительное слово «си...», нет-нет, не произносим его вслух! – четвертованы. Цветы, подарки в виде тележки памперсов, и всё такое. Выписана в удовлетворительном состоянии вместе с ребёнком. Истории родов и неонатологическая – переписаны, аббревиатура РВ, какое уж там «си...», напрочь выкрещена даже из архивов, чтобы ни-ни-ни! И что?
   Спустя месяц к Романцу в кабинет заявляется корректный, тихий, лисий адвокат. И предлагает решить дело мирным путём, полюбовно.

   – Какое дело? – спрашивает адвоката очумевший начмед, у которого за месяц тут столько дел было, что он об инциденте с начертательным «сифилитическим» ляпом уже и вспоминать, не то что думать, забыл.
   – А вот какое дело, глубокоуважаемый Павел Петрович, – говорит эта шакалья харя и достаёт из портфеля заявление от истицы. А в заявлении том – и про дурное обращение, и про то, что ей в лицо орали, что она сифилитичка и ребёнок её сифилитик. И какие-то бабы в белом били её в родзале по лицу огромными своими дебелыми кулачищами, и акушерка её в вену колола самым болючим двухмоментным способом, хотя вены у неё, истицы, как канаты, а вовсе не хилые тонкие бледно-лазурные жилки, как имела наглость утверждать эта акушерка-садистка-вредительница. И вот-де, дорогой наш и самый гуманный в мире гражданский суд, построенный на основах наимудрейшего Римского Права, пропало на этой всей нервной, мягко сказать, почве молоко у истицы в грудях. И что прикажете делать? Какую (и где?) волчицу искать, чтобы вскормить своего Ромула? Как восполнить дефицит иммуноглобулинов, витаминов и, главное! – интеллекта, неиссякающим источником которого, как давно доказано дорогой нашей Всемирной Организацией Здравоохранения, является не геномный потенциал, не усидчивость и не прочие способности, а именно грудное молоко, а не тот сухой денатурат, что по банкам вредители-сионисты и прочая фармакологическая и РАМНовая[5] мразь распихивает и населению неразумному впаривает для дальнейшего и полнейшего его отупения и поголовной хилости и болезненности? Да она бы и пошла по этапу на молочную кухню и в аптеку, но не на что. Потому что муж, узнав, что у неё сифилис, тут же покинул её, оклеветанную, с голодающим измождённым младенцем (нотариально заверенная копия свидетельства о разводе от позавчерашнего числа прилагается). Не поверил он, что врачи ошиблись, потому как с детства считает их непогрешимыми, а жена его очень даже под сомнениями. А равно как и младенец. От него ли вообще? У него, мужа, в жизни ни младенцев, ни сифилиса не было. Триппер в армии приключился разок после самоволки, а сифилиса ни у него, ни в семи коленах не было и быть не может. Так что теперь она, оболганная, униженная и оскорблённая, без молока и материальных средств, просит самый мудрый в мире наш гражданский суд возместить ей хотя бы крошку понесённого ею физического и морального ущерба и просит сыскать с родильного дома номер N какие-то жалкие пять миллионов наших российских рублей, чтобы хоть как-то исцелиться душевно и толику малую паскудного искусственного пропитания крохе своей осиротевшей сыскать. Всяческие документы, фамилии оболгавших, оскорбивших и унижавших лиц и свидетельства – прилагаются.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 [15] 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация