А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Девушка, которая взрывала воздушные замки" (страница 57)

   Глава 27

   Пятница, 15 июля
   В 12.30 судья Иверсен постучал по столу молотком и объявил, что судебное разбирательство возобновляется. Он не мог не отметить, что за столом Анники Джаннини внезапно появился третий человек – Хольгер Пальмгрен, сидящий в инвалидном кресле.
   – Здравствуйте, Хольгер, – сказал судья Иверсен. – Давненько я не видел вас в зале суда.
   – Добрый день, судья Иверсен. Некоторые дела столь сложны, что юниорам требуется некоторая помощь.
   – Я думал, что вы прекратили адвокатскую практику.
   – Я болел. Но адвокат Джаннини пригласила меня в качестве помощника по этому делу.
   – Ясно.
   Анника Джаннини откашлялась.
   – Следует добавить, что Хольгер Пальмгрен многие годы представлял интересы Лисбет Саландер.
   – Я не намерен заострять на этом вопросе внимание, – сказал судья Иверсен.
   Он кивком показал Аннике Джаннини, что можно начинать. Она встала. Ей всегда не нравилась странная шведская привычка вести судебное разбирательство в неофициальном тоне, интимным кружком сидя у стола, словно это чуть ли не званый ужин. Она чувствовала себя гораздо более уверенно, если могла говорить стоя.
   – Полагаю, мы можем начать с заключительных комментариев утреннего заседания. Господин Телеборьян, почему вы последовательно отвергаете все высказывания Лисбет Саландер?
   – Потому что они, несомненно, далеки от истины, – ответил Петер Телеборьян.
   Он чувствовал себя спокойно и расслабленно. Анника Джаннини кивнула и обратилась к судье Иверсену.
   – Господин судья, Петер Телеборьян утверждает, что Лисбет Саландер лжет и фантазирует. Сейчас защита продемонстрирует, что каждое слово автобиографии Лисбет Саландер правда. Мы представим доказательства – в виде письменной документации, видеозаписей и свидетельских показаний. Мы дошли в данном судебном разбирательстве до того момента, когда прокурор изложил основные положения, на которых строится обвинение. Мы его выслушали и теперь знаем, что именно инкриминируют Лисбет Саландер.
   У Анники Джаннини вдруг пересохло во рту, и она почувствовала, что у нее дрожат руки. Она сделала глубокий вдох и выпила глоток минеральной воды. Потом крепко взялась за спинку кресла руками, чтобы они не выдавали ее волнения.
   – Из представления прокурора можно сделать вывод о том, что у него имеется много суждений, но очень мало доказательств. Он считает, что Лисбет Саландер стреляла в Карла Магнуса Лундина в Сталлархольме. Он утверждает, что она отправилась в Госсебергу с целью убить своего отца. Он полагает, что моя подзащитная страдает параноидальной шизофренией и является во всех отношениях психически больной. И такое предположение базируется у него на сведениях, полученных из одного-единственного источника, а именно от доктора Петера Телеборьяна.
   Анника сделала паузу, перевела дух и постаралась говорить помедленнее.
   – Доказательная база такова, что иск прокурора держится исключительно на мнениях Петера Телеборьяна. Если он прав, все прекрасно: тогда моей подзащитной необходимо квалифицированное психиатрическое лечение, которого они с прокурором для нее добиваются.
   Пауза.
   – Но если доктор Телеборьян ошибается, положение вещей сразу меняется. А если он к тому же лжет сознательно, то речь идет о том, что моя подзащитная тем самым подвергается правонарушениям – противозаконным действиям, продолжающимся уже многие годы.
   Она обратилась к Экстрёму.
   – В течение этого заседания мы докажем, что ваш свидетель ошибается и что вы как прокурор поддались на обман и купились на ложные выводы.
   Петер Телеборьян насмешливо заулыбался, развел руками и пригласительно кивнул Аннике Джаннини. Та снова обратилась к судье Иверсену.
   – Господин судья, я продемонстрирую, что так называемая судебно-психиатрическая экспертиза Петера Телеборьяна от начала до конца является блефом. Я покажу, что он намеренно лжет относительно Лисбет Саландер. Я продемонстрирую, что моя подзащитная подвергалась грубым правонарушениям. И докажу, что она столь же разумна, как любой другой из сидящих в этом зале.
   – Простите, но… – начал Экстрём.
   – Минутку. – Она подняла палец. – Я не мешала вам спокойно высказываться в течение двух дней. Теперь моя очередь.
   Она вновь обратилась к судье Иверсену.
   – Я не стала бы выдвигать перед лицом суда столь серьезных обвинений, не будь у меня веских доказательств.
   – Пожалуйста, продолжайте, – сказал Иверсен. – Но я не желаю слушать неподкрепленных рассуждений о заговорах. Помните, что за высказанные в суде утверждения вас могут обвинить в посягательстве на честь и достоинство.
   – Спасибо. Я буду об этом помнить.
   Она обратилась к Телеборьяну, которого, похоже, по-прежнему веселила эта ситуация.
   – Защита неоднократно просила дать ей возможность познакомиться с журналом Лисбет Саландер того времени, когда она в раннем подростковом возрасте находилась взаперти у вас в клинике Святого Стефана. Почему нам не предоставили этот журнал?
   – Потому что, по решению суда, на него наложен гриф секретности. Решение было принято в порядке проявления заботы о Лисбет Саландер, но если вышестоящий суд отменит это решение, я, разумеется, предоставлю вам журнал.
   – Спасибо. Сколько ночей в течение двух лет, проведенных в клинике Святого Стефана, она пролежала привязанной ремнями?
   – Я с ходу точно сказать не могу.
   – Она утверждает, что речь идет о трехстах восьмидесяти из семисот восьмидесяти шести суток, которые она провела в этой больнице.
   – Я не могу сейчас точно указать количество дней, но это, конечно, преувеличение. Откуда взялась такая цифра?
   – Из ее автобиографии.
   – И вы полагаете, что она сейчас может точно вспомнить каждую ночь, проведенную в ремнях? Это же невозможно.
   – Неужели? А сколько ночей помнится вам?
   – Лисбет Саландер была очень агрессивной и склонной к насилию пациенткой, и ее, безусловно, приходилось в ряде случаев помещать в палату, свободную от раздражителей. Может, мне следует объяснить предназначение подобных палат…
   – Спасибо, в этом нет необходимости. Теоретически в такой палате пациент не получает никаких чувственных впечатлений, способных вызвать беспокойство. Сколько суток тринадцатилетняя Лисбет Саландер пролежала в такой палате привязанной ремнями?
   – Речь может идти… навскидку, где-то о тридцати случаях за все время ее пребывания в больнице.
   – Тридцать. Это ведь лишь маленькая часть от трехсот восьмидесяти случаев, о которых она говорит.
   – Безусловно.
   – Меньше десяти процентов от указанной ею цифры.
   – Да.
   – А ее журнал мог бы дать нам более точные данные?
   – Возможно.
   – Отлично, – сказала Анника Джаннини, извлекая из портфеля солидную пачку бумаг. – Тогда я хотела бы передать суду копию журнала Лисбет Саландер из больницы Святого Стефана. Я подсчитала записи о пристегивании ремнями, и у меня получилась цифра триста восемьдесят один, то есть даже больше, чем утверждает моя подзащитная.
   Глаза Петера Телеборьяна расширились.
   – Остановитесь… эта информация засекречена. Откуда вы взяли журнал?
   – Я его получила от одного журналиста из журнала «Миллениум». То есть этот документ больше не является тайной, он просто валяется у них в редакции. Мне, возможно, следует сказать, что выдержки из него публикуются в номере «Миллениума», который выходит сегодня. Поэтому я считаю, что суду тоже следует дать возможность на него взглянуть.
   – Это незаконно…
   – Нет. Лисбет Саландер дала согласие на публикацию выдержек. Моей подзащитной нечего скрывать.
   – Ваша подзащитная признана недееспособной и не имеет права самостоятельно принимать подобные решения.
   – К признанию ее недееспособной мы еще вернемся. Но сперва разберемся с тем, что с ней происходило в клинике Святого Стефана.
   Судья Иверсен нахмурил брови и принял протянутый Анникой Джаннини журнал.
   – Для прокурора я копии делать не стала. С другой стороны, он получил эти документы, подтверждающие нарушение прав личности, еще месяц назад.
   – Каким образом? – поинтересовался Иверсен.
   – Прокурор Экстрём получил копию этого засекреченного журнала от Телеборьяна во время совещания у него в кабинете в субботу четвертого июня этого года, в семнадцать ноль-ноль.
   – Это правда? – спросил Иверсен.
   Первым побуждением прокурора Экстрёма было все отрицать, но потом он подумал, что у Анники Джаннини могут быть доказательства.
   – Я попросил разрешения прочесть журнал, при условии соблюдения служебной тайны, – признался Экстрём. – Мне требовалось убедиться в том, что история, поведанная Саландер, соответствует действительности.
   – Спасибо, – сказала Анника Джаннини. – Следовательно, мы получили подтверждение тому, что доктор Телеборьян не только распространяет ложные сведения, но еще и преступил закон, выдав журнал, который, по его собственному утверждению, имеет гриф секретности.
   – Мы берем это на заметку, – сказал Иверсен.

   Судья Иверсен вдруг насторожился. Анника Джаннини только что весьма необычным образом жестко атаковала свидетеля и уже свела на нет важную часть его показаний. И она утверждает, что может документально подтвердить все свои заявления. Иверсен поправил очки.
   – Доктор Телеборьян, можете ли вы, исходя из написанного вами собственноручно журнала, ответить мне, сколько суток Лисбет Саландер пролежала привязанной ремнями?
   – Я совершенно не помню, чтобы цифра была столь значительной, но раз в журнале так сказано, я должен этому верить.
   – Триста восемьдесят одни сутки. Разве такая цифра не носит исключительный характер?
   – Да, необычно много.
   – Если бы вам было тринадцать лет и кто-нибудь больше года держал бы вас привязанным кожаными ремнями к кровати со стальным каркасом, как бы вы это восприняли? Как пытку?
   – Вы должны понимать, что пациентка представляла опасность для самой себя и окружающих…
   – О'кей. Представляла опасность для самой себя – Лисбет Саландер когда-нибудь причиняла себе вред?
   – Существовали такие опасения…
   – Я повторяю вопрос: Лисбет Саландер когда-нибудь причиняла себе вред? Да или нет?
   – Как психиатры мы обязаны учиться истолковывать картину в комплексе. Что касается Лисбет Саландер, вы можете, к примеру, увидеть на ее теле множество татуировок и колец, что тоже является самодеструктивным поведением и способом повредить себе тело. Мы можем трактовать это как проявление самоненависти.
   Анника Джаннини обратилась к Лисбет Саландер:
   – Ваши татуировки являются проявлением самоненависти?
   – Нет, – ответила Лисбет Саландер.
   Анника Джаннини снова обратилась к Телеборьяну.
   – Значит, вы считаете, что раз я ношу серьги и тоже имею татуировку на в высшей степени интимном месте, то я представляю для себя опасность?
   Хольгер Пальмгрен фыркнул, но обратил фырканье в кашель.
   – Нет, не так… татуировки могут быть и частью некого социального ритуала.
   – Следовательно, вы считаете, что случай Лисбет Саландер под понятие социального ритуала не подпадает?
   – Вы же сами видите, что ее татуировки гротескны и покрывают значительные части тела. Это не просто проявление фетишизма в плане красоты или украшательства тела.
   – Сколько процентов?
   – Простите?
   – При скольких процентах татуированной поверхности тела это перестает быть фетишизмом украшательства и переходит в некое психическое заболевание?
   – Вы извращаете мои слова.
   – Разве? Как же получается, что, применительно ко мне или другим молодым людям это является, по вашему мнению, частью вполне приемлемого социального ритуала, и в то же время засчитывается в минус моей подзащитной при оценке ее психического состояния?
   – Будучи психиатром, я, как уже говорилось, обязан рассматривать картину в комплексе. Татуировки – это лишь сигнал, один из многих сигналов, которые я должен принимать во внимание при оценке ее состояния.
   Анника Джаннини несколько секунд помолчала, пристально глядя на Петера Телеборьяна. Потом неторопливо заговорила:
   – Но, доктор Телеборьян, вы начали привязывать мою подзащитную ремнями в двенадцать лет, когда ей еще только должно было исполниться тринадцать. В то время у нее не имелось ни единой татуировки, не так ли?
   Петер Телеборьян на несколько секунд замешкался. Слово снова взяла Анника.
   – Думаю, вы привязывали ее ремнями не потому, что предвидели, что она в будущем собирается делать себе татуировки.
   – Разумеется, нет. К ее состоянию в девяносто первом году татуировки отношения не имеют.
   – Тем самым мы возвращаемся к моему исходному вопросу. Причиняла ли когда-либо Лисбет Саландер себе такой вред, который мог послужить основанием для того, чтобы держать ее связанной в течение целого года? Может быть, она резала себя ножом, или бритвой, или чем-либо подобным?
   У Петера Телеборьяна на секунду сделался неуверенный вид.
   – Нет, но у нас имелись основания полагать, что она представляет для себя опасность.
   – Основания полагать. Вы хотите сказать, что связывали ее, поскольку что-то предвидели…
   – Мы производим оценку ситуации.
   – Я уже примерно пять минут задаю тот же самый вопрос. Вы утверждаете, что самодеструктивное поведение моей подзащитной явилось причиной того, что за те два года, пока она находилась у вас на излечении, вы больше года продержали ее связанной. Не будете ли вы так добры наконец привести мне пример ее самодеструктивного поведения в двенадцатилетнем возрасте.
   – Девочка, например, пребывала в стадии крайнего истощения. Это было, в частности, результатом того, что она отказывалась есть. Мы подозревали у нее анорексию. Нам неоднократно приходилось кормить ее насильно.
   – С чем это было связано?
   – Естественно, с тем, что она отказывалась есть.
   Анника Джаннини обратилась к своей подзащитной:
   – Лисбет, вы действительно отказывались есть в клинике Святого Стефана?
   – Да.
   – Почему?
   – Потому что этот подлец подмешивал мне в еду психотропные средства.
   – Вот как. То есть доктор Телеборьян пытался давать вам лекарства. Почему вы не хотели их принимать?
   – Мне не нравились лекарства, которые мне давали. Я от них тупела. Не могла думать и на большую часть дня теряла сознание. Это было неприятно. А подлец отказывался сообщать мне, что эти психотропные средства содержат.
   – Значит, вы отказывались принимать лекарства?
   – Да. Тогда он начал пихать эту мерзость мне в еду. Поэтому я прекратила есть. Каждый раз, когда мне что-нибудь подмешивали в еду, я отказывалась есть в течение пяти дней.
   – Значит, вы оставались голодной?
   – Не всегда. Несколько санитаров иногда потихоньку приносили мне бутерброды. Особенно один санитар частенько приносил мне еду поздно ночью. Такое случалось много раз.
   – То есть вы хотите сказать, что персонал больницы понимал, что вам хотелось есть, и приносил еду, чтобы вы не голодали?
   – Это было в тот период, когда я воевала с подлецом из-за психотропных средств.
   – Значит, для отказа от еды имелась совершенно рациональная причина?
   – Да.
   – Следовательно, это не было вызвано тем, что вам не хотелось есть?
   – Не было. Я часто чувствовала себя голодной.
   – Можно ли утверждать, что между вами и доктором Телеборьяном возник конфликт?
   – Да, можно.
   – Вы попали в клинику Святого Стефана, потому что полили отца бензином и подожгли.
   – Да.
   – Почему вы это сделали?
   – Потому что он избивал мою мать.
   – Вы это кому-нибудь объясняли?
   – Да.
   – Кому же?
   – Я все рассказала полицейским, которые меня допрашивали, социальной комиссии, комитету по делам детей и молодежи, врачам, пастору и подлецу.
   – Под подлецом вы имеете в виду?..
   – Вот его.
   Она указала на доктора Петера Телеборьяна.
   – Почему вы называете его подлецом?
   – Когда я только попала в клинику Святого Стефана, я пыталась объяснить ему, что произошло.
   – И что сказал доктор Телеборьян?
   – Он не захотел меня слушать. Он утверждал, что я фантазирую, и в наказание велел привязывать меня к кровати, пока я не прекращу фантазировать. А потом он пытался пичкать меня психотропными средствами.
   – Это чушь, – сказал Петер Телеборьян.
   – И поэтому вы с ним не разговариваете?
   – Я не сказала ему ни слова с той ночи, когда мне исполнилось тринадцать. Тогда я тоже лежала связанной. Это был мой подарок самой себе на день рождения.
   Анника Джаннини снова обратилась к Телеборьяну:
   – Доктор Телеборьян, похоже, что причиной отказа моей подзащитной от еды было то, что она не соглашалась принимать психотропные средства, которые вы ей давали.
   – Возможно, что она это воспринимает именно так.
   – А как это воспринимаете вы?
   – У меня имелась чрезвычайно сложная пациентка. Я утверждаю, что ее поведение свидетельствовало о наличии угрозы по отношению к самой себе, но, возможно, это вопрос толкования. Зато она буйствовала и демонстрировала психотическое поведение. Нет никакого сомнения в том, что она представляла опасность для окружающих. Она ведь попала к нам в больницу из-за того, что пыталась убить отца.
   – К этому мы еще вернемся. Вы отвечали за ее лечение в течение двух лет. При этом триста восемьдесят один день вы продержали ее связанной ремнями. Не может ли быть, что вы использовали ремни в качестве наказания, когда моя подзащитная отказывалась вам подчиняться?
   – Это чистейший нонсенс.
   – Неужели? Я вижу, что, согласно журналу пациентки, ее в основном привязывали ремнями в первый год, на который приходится триста двадцать случаев из трехсот восьмидесяти одного. Почему ее перестали связывать?
   – Пациентка развивалась и становилась более гармоничной.
   – А не в том ли дело, что другие сотрудники больницы сочли ваши меры излишне жестокими?
   – Что вы имеете в виду?
   – Разве персонал не подавал жалоб, в частности, на насильственное кормление Лисбет Саландер?
   – Вполне естественно, что ситуацию можно оценивать по-разному. Тут нет ничего необычного. Но кормить ее насильно было затруднительно, поскольку она оказывала яростное сопротивление…
   – Поскольку отказывалась принимать психотропные средства, делавшие ее тупой и пассивной. Она ела без проблем, когда ее не накачивали наркотиками. Разве лечение не пошло бы успешнее, не начни вы сразу применять насильственные меры?
   – Прошу прощения за прямоту, фру Джаннини. Но я все-таки врач. Я подозреваю, что моя медицинская компетентность несколько выше вашей. Уж предоставьте мне решать, какие медицинские меры следует применять.
   – Вы правы, доктор Телеборьян, я не врач. Однако я здесь не полностью некомпетентна. Наряду со званием адвоката у меня имеется законченное психологическое образование, полученное в Стокгольмском университете. В моей профессии эти знания необходимы.
   В зале суда воцарилась полная тишина. Экстрём с Телеборьяном растерянно уставились на Аннику Джаннини, а она неумолимо продолжала:
   – Разве не правда, что ваши методы лечения моей подзащитной привели потом к сильным противоречиям между вами и вашим руководителем, тогдашним главным врачом Юханнесом Кальдином?
   – Нет… это неправда.
   – Юханнеса Кальдина уже несколько лет как нет в живых, и он не может свидетельствовать на данном процессе. Но у нас в суде присутствует человек, неоднократно встречавшийся с главным врачом Кальдином, – мой помощник Хольгер Пальмгрен.
   Она обратилась к нему:
   – Вы могли бы рассказать, как это получилось?
   Хольгер Пальмгрен откашлялся. Он по-прежнему страдал от последствий инсульта, и ему приходилось прилагать усилия, чтобы говорить разборчиво.
   – Меня назначили наставником Лисбет, когда ее отец нанес столь тяжкий вред здоровью матери, что та стала инвалидом и больше не смогла заниматься дочерью. Она получила неизлечимые повреждения головного мозга, и у нее неоднократно делались кровоизлияния в мозг.
   – Вы говорите об Александре Залаченко?
   Прокурор Экстрём с пристальным вниманием наклонился вперед.
   – Совершенно верно, – ответил Пальмгрен.
   Экстрём кашлянул.
   – Попрошу отметить, что мы касаемся темы, подлежащей строжайшей секретности.
   – То, что Александр Залаченко в течение ряда лет жестоко избивал мать Лисбет Саландер, едва ли является тайной, – сказала Анника Джаннини.
   Петер Телеборьян поднял руку.
   – Дело обстоит не совсем так просто, как его представляет фру Джаннини.
   – Что вы хотите сказать?
   – Нет сомнения в том, что Лисбет Саландер стала свидетелем семейной трагедии, приведшей в девяносто первом году к причинению тяжкого вреда здоровью. Однако нет никаких документов, подтверждающих, что такое положение дел продолжалось в течение многих лет, как утверждает фру Джаннини. Это мог быть единичный случай или вышедшая из-под контроля ссора. По правде говоря, отсутствуют даже документы, подтверждающие, что мать Саландер избил именно господин Залаченко. Мы располагаем сведениями, что она занималась проституцией, и избить ее вполне могли другие лица.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 [57] 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация