А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Под парусом надежды" (страница 1)

   Вера Александровна Колочкова
   Под парусом надежды
   Роман

   – Кира, а давай с тобой вина выпьем! Я столько этого дня ждала, ты себе не представляешь!
   Мама сбросила ноги с дивана и подскочила, плеснув вокруг себя сладковатым ароматом арабских духов. А может, они были вовсе и не арабские. Просто приторные очень. Интересно, отчего это у женщин после сорока пяти вкус на духи меняется? Прямо тянет их на остро-сладкие восточные благовония, как постаревших, но все еще претендующих на султанскую любовь жен. Так, наверное, и пахнет у них там, в гаремах…
   Кира поморщилась невольно, но тут же спряталась за благодушной дочерней улыбкой. В конце концов, у мамы сегодня и впрямь большой праздник – дочь институтский диплом домой принесла. И не какой-нибудь обыкновенный, синюшный, как у всех остальных выпускников их юридического факультета, а красненький, яркий, свеженький. Открываешь – и чуть типографской краской пахнет. Это от синюшных дипломов ничем не пахнет, потому что их много всегда делают. Впрок. Чтоб всем хватило. А красные специально заказывают. Как мама заявила, только для таких выраженных индивидуальностей, как ее дочь Кира. Потому что она не как все. Она способнее и умнее, чем все. Потому что у Елены Андреевны Воротынцевой, Кириной мамы, другой дочери ну просто никак, ни при каких обстоятельствах случиться не могло. Потому что умные и способные дети, они же не просто так, сами по себе, умные да способные, они ж благодаря исключительному родительскому вниманию такими получаются. Так сказать, по заслугам им воздаются. Если имеются у тебя заслуги по воспитанию – хороший ребенок вырастает, а если нет – то уж извините. Получайте, что заслужили. А сам по себе ребенок вроде и ни при чем. И даже поспорить на эту тему с Кириной мамой нельзя было. Совсем бесполезное это занятие – спорить. Лучше и не пытаться. Кира, впрочем, и не пыталась… Сидела и слушала эту галиматью вот уже час подряд, и терпела, и послушно кивала. И это вместо того, чтобы с чистой совестью надираться шампанским в компании однокашников. А что делать – маму обижать нельзя. Пусть говорит, пусть тешит свое родительское тщеславие. Жалко, что ли? Если женское мамино тщеславие потешить некому, пусть хоть родительское порадуется. Ей же просто до дрожи в руках не терпелось взять в руки эту красную книжицу…
   – Вот! Специально для этого случая берегла! Настоящее, французское! – бухнула мама с размаху на журнальный столик красивую длинную бутылку. Звякнув фужерами, она снова было собралась усесться с ногами на диван, но тут же встрепенулась, взмахнув маленькими ручками. – Ой, а штопор! Я штопор забыла! А где он, Кира? На кухне, наверное… Ой, мы так редко вино пьем, что я не помню даже, где у нас штопор лежит…
   В открытую дверь комнаты Кира увидела, как, пробегая по короткому пространству между комнатой и кухней, мама притормозила, сунулась торопливо лицом к зеркалу. Потом послюнявила привычным жестом пальчики, такими же отработанными движениями пощипала челку, потом перышки на висках, потом повертела по-птичьи головой и, видимо оставшись своим послюнявленным видом очень довольной, скрылась на кухне в поисках штопора. Нет, прическа у мамы, конечно, была всегда стильная. То что надо была прическа. Небрежная вроде бы, будто ветром стихийным раздутая. Но это только казалось, что она ветром раздута, а на самом деле это была парикмахерская обманка. Кира видела, сколько времени над этой самой обманкой трудилась тетя Люся, мастер-стилист из дорогого салона, а по совместительству мамина закадычная приятельница и в главных делах советчица. Она и на Кирину голову неоднократно покушалась с целью наведения на ней модно-стильного порядка, да Кира не далась. Еще чего – два часа на саму себя в зеркало пялиться, обмотавшись клеенчатой жесткой штуковиной, которую тетя Люся уважительно именует пеньюаром… Времени же просто жалко! А волосы можно и в хвост убрать, гладко зачесав назад. Тем более ей идет. Все так говорят. И Кириллу нравится. Он сам недавно признался, что на этот ее необузданный конский хвост и запал. Сидел, говорит, на лекции сзади, и вдруг его потянуло ее хвост потрогать. Неодолимо так, говорит, потянуло…
   Правда, странно отношения у них с Кириллом сложились. Как-то вдруг. Ни с того ни с сего, можно сказать. Проучились вместе пять лет, и ничего, как говорится, не предвещало, а на последней зимней сессии взяли и «задружили» взахлеб. Именно задружили, как выразились ребята из группы. Не в койку сломя голову бросились, а все честь по чести – с провожанием до дому, с посиделками вдвоем в кафе, с прогулками по городскому парку, с бросанием хлебушка двум серым общипанным лебедям на весеннем пруду. И имена у них оказались такие друг для друга подходящие, как на заказ – Кира и Кирилл…
   Девчонки из группы упорно подозревали ее в некоторой расчетливости – папа-то у Кирилла был что надо. Известный в городе адвокат Линьков. И не просто адвокат, а хозяин целой адвокатской конторы. И намекали девчонки всячески, что не зря, мол, она свой пышный конский хвост Кирюхе Линькову на той лекции под нос сунула. Таким вот примитивным способом захотелось, мол, ей зацепиться за хорошее местечко, в стажеры к папе попасть. Вроде того, она и сама все пять лет учебы талдычила, что мечтает хорошим адвокатом заделаться. А пойди попробуй, заделайся им на пустом месте! Кто тебя за просто так, с улицы, в эти стажеры возьмет? Кому это нужно – учить да натаскивать тебя за счет своих же адвокатских хлебов целых два положенных года? Никому и не нужно… Кира отшучивалась, конечно, как могла, то есть ловко отпрыгивала от летящих в ее сторону колких стрелочек, но все равно ей было слегка обидно. Это ж нормально, наверное? Зависть – чувство вполне реальное, понятное и очень даже со всех сторон объяснимое. Они и пятеркам ее точно так же завидовали, и фигуре модельной, и лицу без косметики, и манере держаться снисходительным особняком… Так что и на здоровье им – пусть себе подозревают ее в расчетливости. Не объяснять же, в самом деле, что просто совпало так счастливо, все в одном флаконе: и красный диплом, и Кирюха, и папа его адвокат…
   – Вот, нашла! – радостно провозгласила мама, вернувшись из кухни со штопором в руке. – Сейчас откроем… Нет, это ж надо – счастье какое… Я так рада за нас с тобой, Кира! Я ведь правильно говорю – за нас с тобой? Согласись, в твоем успехе и моя доля есть… Правда? Без меня и ты бы не состоялась…
   – Правда, правда, мамочка. Конечно же есть. Ну куда я без тебя? Ты у меня молодец…
   – Ничего себе молодец… – обиженно подняла к ней лицо мама. – Как это молодец? Да я… Я же, можно сказать, всю жизнь тебе отдала, до последней капельки…
   – Мам, ну не придирайся к словам! Дай лучше я открою, а то у тебя штопор вон криво пошел…
   – Нет уж, давай договорим, раз начали! А ты что, по-другому считаешь? Что я просто мать-молодец, и все? Да вон их сколько, матерей-молодцов этих! Сплошь и рядом только и делают, что судьбу свою устраивают в первую очередь, а дети для них – параллельная линия! А я… Да я всю жизнь… Я ведь тоже могла замуж выйти…
   – Ма-ма-а-а… – жалостливо протянула Кира, отбирая из задрожавших материнских рук бутылку. – Ну перестань, пожалуйста…
   – Да что перестань? Я тоже могла устроить свою судьбу! Но я этого не сделала – ради тебя! Чтобы ты в люди вышла, чтоб добилась чего-то в жизни. А ты не понимаешь! Да если б я только захотела… Я бы сорок раз могла замуж выйти…
   Плюхнувшись на диван рядом с дочерью, Елена Андреевна всхлипнула, приготовившись всплакнуть. Кира сидела, смотрела на нее растерянно и виновато. И что она, в самом деле, так оплошала – надо было ей самой догадаться, каких таких слов от нее мама ждет… И сказала бы, не убыло бы от нее! Чего тут непонятного-то? Каждая мать считает, что она себя всю ребенку своему отдала! А тем более ее мама, у которой никаких таких возможностей про «сорок раз замуж» и вовсе не было. И даже одной, самой разнесчастной возможности на горизонте не появилось. Когда отец их бросил, маме уж под сорок было. Хотя и странно, почему этих проклятых возможностей так и не появилось – вполне она у нее интересная женщина. И следит за собой, и стрижки вон модные носит, и готовит неплохо…
   – Мам, да ты у меня самая замечательная мать на свете! – потянулась к ней с объятиями Кира. – Ну что ты, в самом деле? Ты думаешь, я ничего не понимаю, что ли? Это же… Это же подвиг настоящий! Остаться одной, учить ребенка пять лет в институте…
   – Да! И без всякой помощи, заметь! На скромную учительскую зарплату! А отец твой хоть чем-нибудь нам помог? Ну вот скажи, помог? А я выкручивалась, как могла… Только я одна знаю, как тяжело мне это далось…
   Кира хотела было сказать, что и она тоже в этом «тяжело далось» немалое участие принимала, но вовремя прикусила язык. И правильно, что прикусила. Еще не хватало, чтоб она сейчас ныть начала, как ей тоже нелегко было нестись после лекций на всякие студенческие подработки. Слава богу, подработок этих – завались. Можно, например, провайдером в супермаркете горло надрывать, выкрикивая в толпу про выгодную акцию «купите три банки майонеза – третья бесплатно», можно, напялив на себя дурацкий плюшевый костюм чебурашки, раздавать бумажки-завлекалки около детского магазина одежды, можно и в «Макдоналдсе» только на вечерние смены договориться… А потом сидеть всю ночь над учебниками, чтоб не сойти со своей спринтерской дорожки, финал которой она сама себе с первого курса определила в виде вот этой красной книжечки, красующейся на столе рядом с бутылкой хорошего французского вина…
   – Ладно, мам! Ну что ты, в самом деле? Все же хорошо! Видишь, все у нас с тобой получилось! Мы обе молодцы, мам! И я, и ты! Давай выпьем за наш успех!
   – Давай… – улыбнулась сквозь слезы Елена Андреевна. – За нас с тобой, доченька…
   Французское вино оказалось кислым, аж скулы свело. И чего это им все так восхищаются? Кира передернулась слегка, скосила глаза на мать. Та, наоборот, закатив глаза к потолку, произнесла мечтательно:
   – Ой, прелесть какая… Это вино мне Люся из Парижа привезла… Вот же счастливая! По Парижам ездит…
   – Ничего, мамочка! И ты поедешь! Какие твои годы? Вот заработаю денег и непременно отправлю тебя в Париж…
   – Правда? – выгнув спину и поставив бокал на стол, повернулась к дочери Елена Андреевна. – Неужели и правда так будет, Кирочка?
   – А то! Конечно правда! Ну, может, не так скоро… Но я буду стараться, мамочка! Поработаю два года стажером у Кирюшкиного отца, потом тоже адвокатом буду. У меня все получится! Ты же знаешь, я упорная! И еще – мне всегда везет! Я много денег заработаю, вот увидишь!
   – А я в этом и не сомневаюсь, Кира! При такой специальности грех не зарабатывать… Знаешь, что мне больше всего в твоей будущей профессии нравится?
   – Что, мам?
   – А то, что в ней зарплатной безысходности нет! Вот возьми меня, например… Я всю жизнь на зарплате сижу. И всегда точно и определенно знаю, какую сумму получу раз в месяц. Просто до последней копеечки знаю. Согласись, что в этом есть тоска какая-то… Безысходность жизненная… А у тебя впереди – полет! Возможности! Все-таки как тебе повезло, что именно с Кирюшей у тебя отношения сложились! А я, знаешь, так боялась об этом думать, доченька… Боялась, что влюбишься в какого-нибудь обормота, как я когда-то, и он тебе всю жизнь испоганит…
   – Я? Влюблюсь? В обормота?
   – А что? Я знаю, что говорю! А Кирюша, он у нас… хороший такой!
   – Да, хороший… – тихо проговорила Кира. – Конечно хороший…
   – Доченька, а он это… про свадьбу еще не заговаривал?
   – Да рано еще, мам… Мы только полгода встречаемся. Какая свадьба?
   – Как это – рано? И ничего не рано! У вас серьезные отношения… И родителям его ты понравилась, сама говорила! Не зря же Кирюшин отец тебя к себе на работу пригласил!
   – Ага… А завтра я к ним на дачу еду, будем наши дипломы обмывать…
   – Правда? А почему ты мне ничего не рассказываешь? Ну-ну… И кто там будет?
   – Да никого не будет. Так, отметим в узком семейном кругу, как Кирюшина мама выразилась. Шашлыки и все такое прочее…
   – Ну вот видишь! Раз тебя зовут в узкий семейный круг, это уже о многом говорит! А когда ты едешь?
   – Да прямо с утра. Кирилл за мной на машине заедет.
   – Ой, как хорошо… На машине… На дачу… На шашлыки… Нет, ты сама своего счастья не понимаешь, доченька! Эх, мне бы хоть денек пожить такой вот жизнью… Ну ничего! Раз мне не довелось, значит, ты за меня хорошую жизнь проживешь! А потом вы поженитесь, и у вас будет свой большой дом… И машина… И отпуск на Гавайях… Прямо как начинаю об этом думать – сразу голова кругом идет! Нет, не зря все-таки я свою несчастную жизнь прожила…
   – Мам, ну почему – прожила? И почему – несчастную? Что за настроения такие? Вот, опять плакать собралась…
   – Ой, да я от счастья, доченька… И от гордости за тебя… Это ж надо, моя дочь – адвокат! С ума можно сойти!
   – Ну, до адвоката мне еще далеко, мам! Я еще стажером два года буду! Может, и адвоката из меня никакого вовсе не получится.
   – Не говори так, Кира! Как это – не получится? Обязательно получится! И вообще, не мешай мне радоваться! У меня сегодня звездный час, именины сердца, а она – не получится! Я столько лет к этому дню шла, столько слез горьких в подушку выплакала…
   – Ой, не начинай, мам! Прошу тебя!
   – А этот… этот мерзавец, отец твой… Он теперь пусть мне завидует! Потому что у него ничего нет, а у меня – дочь адвокат! Вот так вот! А он пусть пропадает, раз так со мной поступил! Бог, он все видит! И каждому воздает по заслугам! Он думал, я пропаду без него… Как же…
   – Ну вот, опять ты… Столько лет прошло, а все обиду свою забыть не можешь…
   – Да, доченька, не могу. Хоть и наказал его Бог, а я никак забыть не могу. И никогда, наверное, не забуду…
   Они замолчали, задумавшись каждая о своем. Вернее, тема этого молчания, конечно, общей у них была, только мысли разные. Да они и должны быть разные, эти мысли. Потому что они друг другу кто? Они – мать и дочь. А отцу, выходит, бывшая жена и бывший ребенок. Но ребенок – он же бывшим не может быть, правда? Это жена – бывшая, это она может позволить себе сменить любовь на ненависть, а ребенок от этой любви никуда не денется. Не убьешь ее, не поменяешь, не выбросишь. Вот спрятать ее поглубже в себя можно, это пожалуйста. Чтоб маму не обидеть. Спрятать и поддакивать маме в ее женской обиде, и костерить на чем свет стоит бедолагу-отца… А что – он же и в самом деле бедолага! Про таких говорят – плохо кончил. Хотя ему показалось тогда, будто жить только начал… Тогда, десять лет назад, когда приспичило ему вдруг влюбиться. И так он страстно в эту срочно приспиченную любовь ринулся, что про все забыл. И про нее, про Киру, тоже забыл. Что ж, бывает. Она очень сильной была, та, другая женщина. Волевая бизнесвумен. Вырвала его из семейной жизни одним махом, как редиску из грядки, даже про Киру ничего слышать не захотела. Раз, мол, новая любовь у тебя, то и жизнь должна быть новенькой, с чистого, белого листа начатой. Без всяких там бывших жен и дочерей. А отец – он красивым всегда мужиком был… Породистым таким, или, как сейчас модно говорить, брутальным. На артиста походил, который бравых спецназовцев во всех боевиках играет. Его даже с ним путали часто, люди на улицах подходили, сфотографироваться просили. Мама, Кира помнит, так этим обстоятельством забавлялась… Она-то прекрасно знала, какой мягкий да безвольный мужнин характер там, за этой видимой брутальностью, прячется. А вот бизнесвумен этого поначалу совсем не поняла. Жестоко обманулась в своих матримониальных надеждах на показательное счастье. Все пыталась к бизнесу своему его приспособить. Не для красоты же его в доме держать, в самом деле! Красоты у нее и своей собственной хватало. И так она старалась его переделать, и этак, и никак не получалось из отца ничего путного. Не все же на этой стезе процветают, не каждому такое счастье дано! Есть такие люди, которые будто для того Богом и созданы, чтоб на маленькую зарплату жить. Предназначение у них такое. А когда это предназначение судьба ломает, они тоже ломаются… Вот и отец сломался. Пить крепко начал, поверив в полную свою человеческую неполноценность. Так крепко, что лицо его артистическое в обыкновенную хамскую забулдыжную рожу превратилось. В общем, выгнала его бизнесвумен прочь из своей красивой жизни. В чем пришел домой из очередного запоя, в том и выгнала. Мама, когда эта новость до нее дошла, обрадовалась совершенно неприлично – Кире даже неловко за нее стало. И отца жалко. Так жалко, что она на другой же день к бабушке, отцовой матери, поехала, хотела с ним поговорить… Только не получилось никакого разговора, конечно. Злой был отец. Пьяный и злой. Она и не видела, и не знала его таким…
   – … Нет, никогда не забуду! – повторила со злорадной страстью Елена Андреевна, со стуком поставив пустой фужер на стол. – Как я убивалась, когда он нас бросил, ты помнишь? Я же чуть руки на себя не наложила! Носилась над ним, как курица, любила, ублажала, а он… Ты помнишь, как он уходил? Я у порога под ноги ему бросилась, а он переступил и пошел…
   – Да, мам. Я помню. Я все помню…
   Она еще хотела добавить, что все равно нельзя жить этой обидой, но не стала. Зачем? Выпорхнут ее слова птичками в раскрытое настежь окно и улетят в никуда. Все-таки железобетонная вещь – эта женская обида. Ничем ее не пробьешь. Так и чего тогда в нее головой стучать попусту? Надо все принимать как есть. Обида, говоришь? Что ж, пусть будет обида, раз тебе так жить нравится. Примем как факт. Учтем. Промолчим. Поставим галочку. Нельзя рыться в чужих эмоциях, надо принимать их за исходную данность, как Кирилл говорит. Полезная для адвоката привычка, между прочим. Иногда он и в самом деле умные вещи толкует, ее бойфренд Кирилл, сын известного адвоката Линькова…
   – Кира, а мама у Кирюши красивая? – неожиданно сменила грустную тему Елена Андреевна. – Она моложе меня или как?
   – Не знаю, мам… Она из тех женщин, которые… без возраста. Ухоженная, подтянутая…
   – А я что, не ухоженная? И не подтянутая? – обидчиво протянула Елена Андреевна.
   – Да ты у меня из всех красавиц красавица, мамочка! Что ты! Тебя даже и сравнить ни с кем нельзя! И рядом поставить!
   – Правда? – засияла навстречу детской улыбкой мать. – Правда, Кирочка? А я так боюсь, знаешь…
   – Чего ты боишься?
   – Ну вот будет у вас с Кирюшей свадьба… У него и отец, и мать… А я одна… Заявлюсь жалкой старушенцией, брошенной женой… Не тащить же мне с собой твоего отца-алкоголика…
   – Боже, мамочка, ну что у тебя за мысли такие странные! Еще и свадьбы никакой нет, а ты уже такой ерундой озаботилась!
   – Это не ерунда, Кира. Для меня, по крайней мере. Ты просто не понимаешь, как мне все это нелегко.
   – Я понимаю, мам. Не бойся ничего, все будет хорошо… Давай, что ль, еще накатим вина этого французского, да я пойду ужин готовить. Лягушачьих лапок, я надеюсь, тетя Люся тебе из Парижу не привезла? Нет? Тогда привычной картошки нажарим! И картошечка сойдет, пока адвокатских заработков за душой не имеется…

   Утреннее позднее солнце, собравшись с духом, приготовилось, судя по всему, снова излить на бедный город изрядную порцию зноя. Жара вот уже несколько дней стояла просто невыносимая. В короткие ночные часы город и отдохнуть-то как следует не успевал, ворочались бедные люди на своих диванах да кроватях, духотой томимые, в ожидании целительного сна. Смыкались утомленные тяжестью веки, чтоб посчитать в темноте баранов, и проходили там, под веками, отары тех баранов – все без толку. Потому и вставать рано в это субботнее утро никому не захотелось. Так что пробки образовались на выезде из города просто нечеловеческие. Наверное, у каждого дачника был свой расчет – пусть, мол, все с раннего утра за город выедут, а я уж попозже, чтоб без пробок… Вот и скопились, умные такие да расчетливые, в едином, дышащем сплошными выхлопными газами организме, томящемся в стремлении поскорее вырваться на продуваемую ветрами дорожную свободу. Уже час как томящемся. «Прямо наказание в виде лишения свободы, – подумала, нервно усмехнувшись, Кира. – Массовая дорожная репрессия. И за что нам, без того жарой измученным, такое наказание?»
   Она тяжело вздохнула, закрыла глаза, попыталась мысленно настроиться на что-нибудь хорошее. Итак, что же мы имеем в этой ситуации такого уж хорошего? Надежду имеем на то, что все пробки когда-нибудь рассасываются, – это раз. Что летняя жара, если уж сравнивать, намного лучше холодного осеннего дождя – это два. Что парень, который рядом сидит, очень ей дорог. И что едет она не куда-нибудь, а на дачу к родителям этого дорогого парня… Вот если бы только кассету в магнитофоне этот парень сменил, тогда б ей совсем хорошо стало! Ну что это за музыка в моду вошла – совсем тупая! Бухает на одной ноте прямо по мозгам, раздражает же! А еще было бы хорошо, если б этот парень не двигал шеей, как гусь, в такт противному бубуханью и не курил одну сигарету за другой…
Чтение онлайн



[1] 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация