А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Неземная девочка" (страница 9)

   Надежда притворилась оглохшей. И вдохновенно рассказывала дальше:
   – К Микеланджело придрались, что у его Давида вроде бы толстоват нос. Но скульптор не хотел ничего менять. Он набрал в горсть песок и сделал вид, что слегка стер нос, а на самом деле просто тихонечко ссыпал песок мимо.
   Борька откомментировал, как всегда лениво и деловито:
   – Вот тебе и вот! Так и остался Давид вот с таким носом! – и показал жестом огромную картошку.
   Почему он не терпел Надежду?…

   Глава 9

   Однажды Борис заявил во всеуслышание с привычной ленцой:
   – Между прочим, в этом мире нет ничего постоянного. Только мы сами по глупости своей, по нашему общему неразумию все время пытаемся создать на земле нетленки: восхваляем якобы великих, ставим идиотские памятники, лепим всюду мемориальные доски… А музеи? Я про Третьяковку не говорю. А вот эти самые: музей Толстого, Чехова, Горького… Ну что изменится в наших душах, если мы туда сходим? Да ровным счетом ничего! Увижу я стол Антона Павловича и нэцкэ Алексея Максимовича… Это меня как-то обогатит? Даст мне что-то? Этот ложно-благоговейный вид экскурсантов, входящих в музеи… Эта приторная фальшивая восторженность… Прям как у нашей Надежды.
   Его рассуждения имели в классе немалый успех. И постепенно все «бандиты» дружно объявили Надежде обструкцию и отказалась ходить на экскурсии. Учительница беспомощно и гневно кусала губы. Нина ее жалела. Вслед за «бандитами» отказались и некоторые «алкоголики». Они легко шли на поводу у параллельного класса, где лидировала непререкаемая сила воли Акселевича.
   Нередко Борис принимался рассуждать на литературные темы:
   – Вот все говорят о том, какой благородный был Дон Кихот, а я выскажу другую мысль. Дон Кихот от рождения круглый идиот! Ну, давайте рассуждать трезво: он набрасывался на мельницы! А мельница, между прочим, дает людям хлеб! И что – не идиот и не вредитель он натуральный после такого?! Хотя с другой стороны… Идиот – главная по величию фигура в мире. У Достоевского, например. Правда, это особь статья… Ну и наш Дон Кихот в энтом плане туда же.
   – Скажите, Надежда Сергеевна, чего хочет литература? – как-то протянул он насмешливо.
   Учительница ненадолго задумалась, вновь совершив очередную ошибку. Акселевичу нельзя было давать ни малейшей форы. Он и так прекрасно умел использовать любой шанс в свою пользу.
   – Лучше я отвечу сам. Цель литературы – помочь человеку понимать себя, развивать в нем стремление к истине, бороться с пошлостью в людях, уметь найти в них хорошее, пробуждать в их душах стыд, гнев, мужество, делать все, чтобы люди стали благороднее и сильнее. А почему люди ненавидят пошлость больше, чем агрессию? От агрессии можно психологически отгородиться, от пошлости – не загородишься, она напрямую оскорбляет души человеческие. А вы вот слишком долго думаете…
   Класс смотрел на Бориса с огромным любопытством, хотя все давно привыкли к его почти ежедневным протестным выступлениям. Каждое новое оказывалось неожиданностью, непредсказуемостью – уж очень был оригинален Акселевич во всем. А самобытность – дар редчайший. Равно как и настоящий разум, и подлинная человечность.
   – Я вот читал в одной газете статью, – лениво продолжал Борис. – Ее автор серьезно заявлял примерно такой тезис: «Прежде всего, учитель в любом случае должен знать больше, чем ученик!» Гениально, верно? Это же надо додуматься до такой великой, своеобразной, свеженькой мысли!
   По классу вновь побежали дружные нехорошие ухмылки. Нина уже хотела вмешаться, но вдруг поняла, что ей это надоело, она устала бороться с очевидностью, измучилась бесполезностью своих призывов… И отвернулась к окну, рассматривая серый, плаксивый денек. В конце концов, Борис уже взрослый человек, со своими сложившимися убеждениями. И если у него есть причина спорить и возражать… А в том, что она у него есть, Нина не сомневалась. Ну и пусть его… Сколько можно путаться в нитях чужих отношений?
   Борис хитро и одобрительно на нее покосился.
   – Ты растешь прямо на моих глазах, Шурупыч. Пообтесалась! – шепнул он.
   Расцветающая алыми пятнами Надежда кусала губы.
   Борис явно издевался над Надеждой.
   – Твой Надёныш, – ласково говорил он Нине.
   Она отмалчивалась. Ей все эти дискуссии казались нелепостью, надуманностью. Да и многим в классе они казались такими. Но все без исключения все равно принимали сторону Акселевича. Потому что все явно знали куда больше, чем Нина. Но она и не хотела ничего знать. Ей было неинтересно…
   Как-то Надежда прочитала в классе вслух стихотворение Брюсова «На даче»:

Затеплились окна под крышей,
В садах освещенные пятна.
И словно летучие мыши,
Шныряют кругом самокаты.

   И Борька, конечно, тотчас спокойно вылез снова, громко и деловито заявив:
   – Все понятно! Допились до самокатиков, – и начал серьезно уверять, что с ним самим такое случалось не раз.
   Затем он оповестил класс, что герой стихотворения «Рыбак» Ахматовой – фашист. Как оно начинается? «Руки голы выше локтя, а глаза синей, чем лед». Рукава до плеч закатывали эсэсовцы и плюс к этому – глаза истинного арийца!
   Позже признался, что ему жутко нравится тургеневская Евдокия Кукшина. Класс хохотал. Надежда злилась.
   – Да-да! Эта шлюшка! А что такого? Шлюшки бывают очень милые… Я таких много встречал. – И выразительно искоса посмотрел на учительницу.
   «Что происходит?» – устало и равнодушно думала Нина.
   А потом начали изучать «Преступление и наказание». И выяснилось, что Раскольников, сорвав испачканный в крови носок и мечтая надеть чистый, вспомнил: сменных носков у него нет вообще – есть лишь одна грязная пара. Борис моментально ликующе завопил:
   – Вот тебе и вот! Как же они у него воняли, должно быть!.. Бедная служанка Настасья!
   Для всего класса, и Нины в том числе, было ясно, что Борис откровенно не переносит Надежду и словно за что-то ей мстит, сводит с ней счеты. И она тоже давно его ненавидит, не может чего-то ему простить. И речь идет не о прощении его дерзких выходок. Они – следствие чего-то другого, тайного, нехорошего… Но чего же именно?…
   За самый блестящий ответ Надежда упрямо ставила Акселевичу четверку. А когда класс дружно возмущался, мотивировала свою оценку, например, так:
   – Борис недостаточно эмоционально рассказал о Пушкине.
   – Интересненькое обвиненьице, не правда ли? – хмыкал Борька. – И почему это я обязан быть эмоциональным? Может, я вообще натура не эмоциональная? Разве за это ставится оценка или все же за то, правильно я рассказал или нет?!
   Эти непростые, вконец запутанные отношения продолжались.
   – Эта Надёныш-гадёныш меня гоняла-гоняла и поставила в результате четверку!
   – Она, дура, еще утверждает, что Блока любит, Блоком, видите ли, восторгается! – охотно подключился Ленька. – А Боба при этом обижала! А ведь он тоже, по сути, Блок – Блок писал стихи, и Боб тоже их пишет.
   Борька действительно немного сочинял, но довольно быстро понял, что пишет плохо, и бросил. Хотя многие девушки протестовали: очень приятно было читать строки, посвященные именно им. Они, бедные, и не догадывались, что плутоватый Акселевич читает всем своим пассиям одно и то же стихотворение.
   Нина очень спокойно возразила Леониду:
   – Ну, в таком случае Боб – то же самое, что Хулио Кортасар.
   Ленька удивился. Акселевич тоже.
   – Ишь ты подишь ты… Вопрос можно? Почему?
   – А как же? Ведь Хулио Кортасар носил штаны, и ты тоже их носишь. Значит, ты – Хулио Кортасар. По вашей же логике выходит.
   Борька хмыкнул:
   – Логика… При принятии важного решения стоит доверяться чувству больше, чем ей, любимой. Логика – это же проститутка! Хорошо умея владеть ею, можно доказать и опровергнуть все, что угодно, именно так, как тебе выгоднее, и сделать это совершенно правдоподобно. Как ты и сделала, Шурупыч. Прямо растешь на моих глазах…

   Нина в очередной раз вспомнила все это, сидя напротив своей обожаемой Надежды Сергеевны. Почему Борис и многие другие не переносили ее? Почему часто злословили, проезжались на ее счет?…
   Нина стала приглядываться к ней и заметила, что природа, оказывается, обделила любимую учительницу способностью смеяться. Она просто иногда обнажала превосходные зубы. И тогда Марьяшка язвительно говорила, что предпочитает не иметь Надежду среди своих врагов.
   – Но я все-таки про Бориса, – настойчиво повторила учительница. – Он в тебя влюблен?
   Нина смущенно кивнула. Неужели это не ясно и еще нужно что-то объяснять?
   – А ты в него? – Надежда Сергеевна была странно навязчива.
   «Что она ко мне привязалась?» – подумала Нина. И вдруг почему-то решила слукавить, что было ей совсем несвойственно. Врать она не умела и не любила. И Борька не раз ей справедливо замечал:
   – Ты врать не умеешь. Тебя лицо выдает. Так что лучше и не пытайся, – и посмеивался: – Врать плохо, а плохо врать – ишшо хуже.
   – Тебе Борис не нужен, – твердо заговорила Надежда Сергеевна, не дождавшись ответа. – Вы очень разные, совершенно далекие друг от друга люди. Ты добрая. – Она выразительно помолчала. Подразумевалось, что Акселевич злой. – Тебе нужен совсем другой человек. А Борис… Он еще не успел ничего хлебнуть на своем веку, не видел никаких бед. Это приучило его рассуждать больше, чем следует. Для своих лет он, конечно, знает много, но у него пока ветер из ушей! А его мысли! Это как переезд на новую квартиру: перевезли уже почти все вещи, но все они стоят не на своем месте. И философствовать ему еще очень рано – в его годы не умом живут, а чувствами! И он… он недостоин даже развязать шнурки от твоих башмаков!
   Прозвучало чересчур выспренно, непомерно пафосно и очень неестественно. Нина чутко уловила фальшь и сразу озлобилась. По какому праву Надежда опять лезет в ее жизнь?!
   – У меня есть некоторые основания считать себя хорошим человеком, – нередко посмеивался Борька. – Я не богат, не глуп и умею работать.
   И Нина впервые в разговоре с любимой учительницей неожиданно взвилась:
   – По-моему, я сама знаю, кто мне нужен!
   – Это тебе только кажется, – мягко заметила Надежда Сергеевна, словно не услышав дерзости и вызова, хотя явно удивилась, даже слегка отпрянула.
   – Я во всем разберусь сама! – отрубила Нина, поднимаясь со стула.
   Дома она передала весь разговор матери. Тамара Дмитриевна покачала головой:
   – Надежда Сергеевна хорошо знает своих учеников. И не стоит с ней спорить. А тебе она желает одного лишь добра. Она тебя очень любит.
   Только Нина, признавая справедливость слов матери, с того самого дня стала посматривать на любимую учительницу подозрительно. Правда, никаких реальных основ у этой подозрительности не было.

   Брат произнес прочувствованную речь о вине Акселевичей-старших перед Борькиными приятелями и признался, что у него никогда столько друзей не водилось и он даже не подозревал, как много их – верных и преданных – у Бориса. В общем, толок воду в ступе. О Борькиных подругах не вспоминал. И непонятно почему: тоже очень верные и преданные. Самые, самые, самые…
   Слушали Алексея нехотя, вполуха, создавая видимость и прекрасную иллюзию дружного, хоть и довольно случайного коллектива.
   – Я и Бориса знал плохо, – продолжал каяться брат, – все служил, ездил по стране… Домой приезжал редко, ненадолго. А теперь… – Он махнул рукой и сел.
   Сестра, судорожно вцепившись в стол дрожащими пальцами, твердила без конца:
   – Ну вот… Ну вот…
   Нина посмотрела на нее с жалостью. Эта женщина тоже была когда-то молода… Даже странно. Аллу Алексеевну жестоко обделила судьба, почему-то отказавшая ей в праве иметь семью. И конечно, рожденная для семьи, как большинство женщин, Алла Алексеевна весь немалый запас любви, долго и тщательно сберегаемый ее сердцем для детей и мужа, излила на младшего брата. А теперь…
   От холода все яростно набросились на коньяк и еду. В этой жадности сквозило что-то постыдное, низкое, даже неприличное, но совладать с собой не мог никто. Борькины приятели, согревшись и выпив, тоже начали пересчитывать собравшихся женщин. И смеяться все веселее и откровеннее.
   Никому не известная Алена быстро напилась, ее развезло от тепла и отчаяния. Она все плакала и плакала, а измученный, безмерно уставший, озверевший Ленька, один из всех счетом не увлекающийся, вяло, безразлично ее утешал, автоматически повторяя одно и то же:
   – Перестань, девочка, перестань! Поешь, и давай мы тебя отвезем домой! Тебе домой надо.
   Он тоже сейчас, как недавно Нина, не мог ни думать, ни двигаться.
   – Я не хочу домой! – закричала Алена и взмахнула тоненькой рукой с обручальным кольцом. – Я не могу, не могу, мне плохо!..
   И этой ничего не хотелось.
   – Немедленно прекрати! – с ненавистью крикнула в ответ сидящая напротив Нина, злобно и некрасиво растягивая губы. И сама себе удивилась. Что это с ней? Но ее несло все дальше и дальше, ниже и ниже, как на опасном ледяном склоне. – Мы все здесь такие, поняла?! Все! И тоже, как ты, можем рыдать и закатывать истерики! Но не рыдаем! Или ты думаешь, что только одна имеешь право его оплакивать?
   «Идиотка!» – мысленно добавила ко всему сказанному Нина и резко вздохнула.
   Ее раздражало сегодня буквально все, а особенно эта маленькая дуреха, неизвестно откуда взявшаяся и столь нелепо заявляющая о себе. Почему все собравшиеся – только о себе, когда надо – о Борьке?… Почему все жалеют лишь свои души и тела?…
   Нина, Нина! – строго снова остановила она сама себя.
   Алена растерялась от грубого окрика. Она пьянела сильнее и сильнее.
   – Но я больше всех его любила! – пролепетала она, отстаивая свои сомнительные маленькие привилегии.
   Счеты сводились по-прежнему. Они пытались делить даже мертвого Борьку.
   – Ты в этом так уверена? – язвительно спросила Нина, выпрямляясь за столом во весь свой немаленький рост, и достала сигарету. – Оглянись вокруг, дурочка: видишь, бабья сколько? И все его одного! На десятерых хватит и еще останется. И тебя посчитали! Да еще кое-кто не приехал… Балаган хоть куда! Разве тут можно трепаться о любви?
   «Какая ты сегодня ругачая!» – усмехнулся бы Борька, если бы оказался сейчас рядом.
   – Нина, посмотри, с кем ты связалась! – вмешалась Маргаритка, пугливо моргая. – Это ребенок! Пойдем!
   И, поднявшись, она заботливо, бережно повела Алену в туалет. Марьяша презрительно покривилась им вслед. Она вытянула тощую куриную шейку, и Нине вдруг стало почему-то очень жалко Марьяшку. Этот ее странный скоропалительный брак… Выскочила замуж за Олега Митрошина, словно чего-то боялась, будто торопилась куда-то не успеть.
   – Она разумно и правильно решила сменить свою фамилию, – посмеивался Борька. – Какая из нее Дороднова?
   Алену рвало, она стонала, отплевывалась, топала, пила воду из-под крана и без конца твердила свое:
   – Я больше всех его любила! Я больше всех! Больше всех, больше, больше… Я…
   – Ты воды лучше больше пей! – советовала практичная Маргаритка.
   Ее глаза, как недавно у Лени, тоже начали неестественно блестеть от приближающегося приступа истерического смеха. Похороны превращались в скверный водевиль, просто в фарс. Трагедия понемногу преображалась в гротеск, стремясь к неразрывному и вечному единству слез и смеха, которое сопровождает многих на земле. Нет четкой границы у смеха со слезами. При тяжелом нервном потрясении человек иногда вдруг начинает хохотать. И наоборот – от очень долгого веселого смеха на глазах невольно выступают слезы.
   Может быть, Борька так все и планировал, заранее предвкушая и прогнозируя нестандартную ситуацию? Он и умер лишь для того, чтобы посмеяться над ними… И доказать им, собрав наконец всех вместе, насколько они глупы, беспомощны и подвластны ему. И насколько он силен и независим. Последний аккорд… Подведение итогов.
   Нина судорожно курила, пытаясь как-то привести себя в порядок. Нина, Нина! – безуспешно успокаивала она себя.
   Все-таки у нее неправильный характер. Иначе ей бы не казалось, что смерть и похороны просто-напросто входили в расписание, были заранее Борькой предусмотрены; что все происходящее – хорошо продуманная до мелочей картина. И Борька хитро и насмешливо улыбается сейчас, глядя на них со стороны. Профессионал, отлично понимающий: наступил очень, ну очень подходящий, программный момент для продажи всех и вся. Пришла пора доказать мужскую преданность и подчеркнуть вечную искренность и неизменную честность. Ценой жизни. У кого какая политика… И бесполезно себе твердить: одумайся, идиот! Затормози! Поскольку «не остановиться и не сменить ноги…». Лучше умереть ради простейшего доказательства – он профессионал. Значит, может все. И ничего не боится.
   Он устал без конца обманывать и обманываться. Ему опротивело смотреть в родные лживые глаза. Надоели любовь и любимые, которых оказалось слишком много. Он задохнулся от тягостной и чересчур властной родительской и братско-сестринской любви… Запутался. И решил отомстить…
   Нина споткнулась на этой странной мысли. Нина, Нина!.. Спокойно! Почему – отомстить? За что? И кому?…
   Да за все! И всем сразу. За неудавшуюся судьбу. За бессмысленные связи. За болезни и мучения. За себя. Вот, это главное! Отомстить… А на жизнь – плевать! Подумаешь, подарок! Утвердить себя последним броском в никуда… Спокойно. Уверенно. Обреченно. Ни о чем не жалея. Когда осталось – несколько шагов до смерти. Четыре там или больше, не все ли равно… У каждого своя дорога.
   Он понимал, что осталось мало. И торопился утвердиться любой ценой. Для этого стоило умереть в тридцать три. Вполне разумно. И подняться вверх, к облакам. Куда вообще-то ему не подняться… Но он профессионал. Хорошо знающий, что прощать ничего нельзя. Ни себе, ни другим. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Ничего нельзя забывать. Хотя ты далеко не Бог – единственный, кто имеет право карать и судить на земле и на Небе. Единственный, кто умеет прощать. А ты, отомстив, должен умереть. Для профессионала – обычное дело…
   – Дай зеркало, – попросила Нина Марьяшку. – Я видела у тебя такое маленькое… А румян нету? И кстати, где Дуся?
   …Над Николо-Архангельским метался сырой, холодный ветер.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 [9] 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация