А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Жизнь и приключения Светы Хохряковой" (страница 1)

   Татьяна Догилева
   Жизнь и приключения Светы Хохряковой

   Часть первая
   Остров

   Я открыла глаза и прислушалась. Кроме шума волн, не было слышно ничего. Солнце светило в полную мощь, и казалось, что остров и море подсвечивают специальными приборами. Я улыбнулась, вспомнив свои первые дни на острове. У меня тогда приключился настоящий шок. Я потеряла дар речи от этих красоты и великолепия. И несколько дней просто сидела на берегу и пялилась на океан. Даже не спала. Мне казалось, что, если закрою глаза, это сказочное место вмиг исчезнет и я вновь окажусь в своей привычной дерьмовой жизни.
   Шакалы меня тоже не трогали. Не животные, конечно, а люди. Мои, так сказать, соплеменники, чтоб они все передохли. Не трогали первые дни, потому что было чем заняться. Они давали интервью, делали что-то еще, повторяю, мне было не до них. Я словно сошла с ума.
   Вдалеке взметнулся в воздух фонтан воды. Киты! Я улыбнулась своими разбитыми губами. Как все-таки здорово! Могла ли я когда-нибудь подумать в своем задрипанном Ежовске, что вот так, живьем, увижу китов. А вон они. Знакомая семейка – мама, папа и сынок, который сейчас начнет играть. И точно, китенок развлекался – выскакивал из воды и переворачивался в воздухе. Улыбаться было больно, но губы расползались сами. Что-то зачастила эта семейка к нашему острову. Точно позируют специально, зная, что здесь есть кому их снимать; сейчас прибегут полоумные мужчины с камерами и начнут орать: «Быстрее! Уйдут! Быстрее! Ай, молодцы, ай, красавцы! Ну еще, еще!» И точно, за спиной послышался топот. Я вздохнула – надо уматывать, а то и ко мне привяжутся. Встала и пошла вдоль берега, подальше от людей. Но кто-то явно увязался за мной. Лучше оглянуться. И я оглянулась. Это был Славка – тоже говнюк, конечно, но наименее говнистый из всех. Я остановилась и молча ждала, когда он подойдет.
   – Здорово! – буркнул он на ходу. – Поговорить надо. – И, не останавливаясь, направился в сторону зарослей, я – за ним. Продравшись сквозь плотные кусты, мы выбрались на свободное местечко вроде маленькой полянки. – Курить будешь?
   Он протянул мне пачку «Мальборо» в целлофановом пакете.
   Я удивленно уставилась на него.
   – Не бойся, здесь нет ни камер, ни микрофонов.
   – А-а, – сказала я, взяла сигарету и жадно затянулась, прикурив от Славкиной зажигалки. Голова сразу закружилась, и я села прямо на песок.
   – Повело? – без интереса спросил Славка. Вместо ответа я легла на спину и закрыла глаза.
   Славка помолчал и сказал:
   – В общем, расклад такой – сваливать тебе надо.
   Я аж дымом поперхнулась, чтобы унять кашель, перевернулась на правый бок, жопой к Славке и скрючилась в позе эмбриона, но курить не перестала.
   – Сделать можно по-разному. Либо идешь к камню желаний, плачешь там, то да се, сил нету, слаба оказалась, хочу домой к маме…
   – У меня мамы нет. Померла… – сообщила я и, чтобы закрыть тему, добавила: – Папа еще раньше погиб, родственников не имею, – и затянулась, ожидая реакции. Хотя, конечно, какая реакция, он-то здесь вообще ни при чем, но облегчать ему жизнь я не собиралась, пусть покрутится.
   – Тогда… Тогда… Собирай совет племени – отпустите домой, проявите великодушие, оказалась неприспособленной к тяжелым условиям и…
   Вот это «и» было самым интересным, я ждала, что последует за ним, ну и дождалась.
   «И не смогла справиться со своим эгоизмом, не умею жить в коллективе. Простите за все, не поминайте лихом. Вы меня многому научили…»
   Я перевернулась на другой бок, лицом к нему – понаслаждаться; Славка замялся. Я же говорю, он не самый говнистый.
   – Чего уставилась? – заорал он и заметался по нашей микрополянке, что было довольно проблематично – Славка толстый. – Это не я придумал – решение руководства – вывести тебя из игры, пока все не закончилось каким-нибудь ужасом!
   – Не ори! – сказала я. Лежать в позе эмбриона мне надоело, и я опять села. – Дай еще сигарету.
   Славка сел рядом и протянул почти полную пачку, оставив себе одну сигаретку.
   – И это, Светка… Давай хоть сегодня без эксцессов, в мое дежурство. Я тебя прошу.
   – Бздишь?
   Славка помял сигарету в пальцах.
   – Бздю.
   А потом запричитал, как баба:
   – Проклинаю себя, что ввязался в это дерьмо. Ведь знал, что так будет. Зачем полез, зачем? Старый болван…
   – Да ладно, Славик, не ной, знал ты, зачем полез – за деньгами. Вам папашка Илькин столько бабок отвалил, что вы снимаете то, что Большому Папику надо. Надо, чтобы Илька стал героем, будет этот подонок героем. Конечно, сделать такое будет трудно, но ничего, постараетесь. В противном случае еще месячишко тут посидите, москитов покормите… – От такой перспективы Славка аж передернулся и застонал. – Не стони, Славец, не стони. Приедешь, «мерседес» себе купишь. Купишь «мерседес», Славец?
   – Квартиру куплю нормальную. Двадцать лет пашу как папа Карло на этом гребаном телевидении, известный журналист вроде, а живу в хрущобе.
   – Ну вот, квартиру купишь, будешь жить в хоромах, видишь, как здорово, а то что меня тут пиздят каждый день – это херня, Слав. Попрошу прощения у этого гондона и дело с концом. С большим таким жирным концом, с головкой. Большого Папика конец, и этим концом он вас всех тут имеет во все места; меня, Слава, только бьют, а вас всех имеют.
   Я поднялась, засунула целлофановый пакет с сигаретами в карман грязных шорт и вломилась в кусты. Славка остался сидеть, свесив голову. Жалел, наверное, себя. Я еще раз подивилась мужикам. В любой ситуации они найдут повод пожалеть себя. Вот и сейчас известный журналист Вячеслав Погорельцев, снискавший любовь телезрителей своими неподкупными спецрасследованиями, сидел на небольшом острове в Тихом океане в зарослях колючих кустов и жалел себя за то, что снимает спецпроект для Главного канала TV под названием «Супергерой» – Суперигра за бешеные бабки. Одна неувязочка – суперпроект оплачен Большим Папиком, главным олигархом страны Шамилем Калгановым, а супергероем страны должен был стать его сын Ильдар Калганов – подонок из подонков, наркоман и просто псих. Но Большому Папику вздумалось двинуть сыночка в политику, и он начал рекламную кампанию своего отпрыска, а поскольку у них вся семейка прибабахнутая, то начали они с Академии успеха. Потому что Ильке попала шлея под хвост, и он сначала захотел стать певцом. Папик купил Ильке Академию, целиком купил, и запер Ильку с хористами на три месяца в Звездном доме под видеокамерами с надеждой, что он хоть чуть-чуть попридержится с наркотой, которой начал баловаться с тринадцати лет. Наркологи дежурили там круглосуточно, и Илька три месяца был бы хотя бы вменяемым. Стал он победителем Академии, и вся страна наслаждалась его хитами «Я непобедим в своей любви» и «Девчонки-потаскушки». Петь-то он, конечно, не умел, но с другой стороны, там вообще никто не умеет петь. Я тоже хреново пою. Но я никого и не победила. На Ильку работали лучшие специалисты шоу-бизнеса. Ему даже Пол Маккартни песню подарил. Услышал, мол, случайно Илькино исполнение и потрясся. Сколько Папик отвалил за потрясение сэра Пола, даже и догадаться нельзя, тот тоже вроде не бедняк, но до Папика ему, конечно, как до Луны. Песня так и называлась «Как до Луны». Никто ничего не понял, но охренели все. Даже мы, участники Академии, зная, что это на самом деле фуфло и залепуха, какое-то время взирали на Ильку, как кролики на удава – все-таки с Маккартни на дружеской ноге. Сам Илька тоже сбрендил от своего величия, он ведь совсем молодой – 17 лет тогда было, обнюхался кокса прямо на очередном концерте и свалился в бессознанке прямо на сцене. Скандал заминали как могли, но слухи поползли, и песня была отозвана. Я вообще думаю, что сэра Пола развели как лоха на что-то душещипательное и благотворительное. Папик практически всесилен, нет такой службы и структуры, какую он не смог бы купить на корню. Крутой, аж дым из жопы. Один прокол у крутого – недетопроизводителен. Илька – единственный его отпрыск и наследник. И ничего папаша сделать не может. Куда тогда всю х…ву кучу деньжищ девать? Некуда. Вот Папик и носится с ним, вернее, за ним, то с кнутом, то с пряником. Тогда, после концерта скандального, только Илька отошел от бессознанки, Папик вломился в Звездный дом и отметелил сыночка прямо у нас на глазах. Страшная была картина. На что я уже тогда этого гондона Ильку ненавидела, но чуть не описалась от страха. Чувствительная была. Чего-то верещать стала, на руке Папика повисла, ну и тоже в стенку отлетела. Так нас двоих и отвезли в больницу с диагнозом сотрясение мозга. А потом в больницу камер понавезли и снимали на белоснежных простынях с гвоздиками на тумбочке. Типа, мы с Илькой танец акробатический разучивали и грохнулись во время поддержки. Танец потом доснимали, когда мы уже вышли. Папик к тому времени остыл и расплачиваться начал. В приступе отцовской любви Ильке яхту подарил, а мне комнату в коммуналке в Черемушках, так как я не москвичка. И стали они считать, что я им по гроб жизни обязана. А мне после этого подарка вообще в Академии п…ец наступил. Там же половина только Илькиных корешей была, вторую половину набирали из таких же придурков, как я, по всем провинциям нашей великой Родины.
   Понтов было! Не описать. Поперлись по малым городам, по глубинке так сказать. В смысле бедную талантливую молодежь искали, у которой денег нет до больших городов добраться.
   А тут Великий шанс на дом. Ну и к нам в Ежовск их занесло. А я тут как тут, талантливая и бедная. Правда, не совсем молодежь – лет мне уже было 25, но собирателям талантов к тому времени осточертело шляться в захолустьях, где даже гостиниц нормальных нет, только с тараканами да клопами, и сроки поджимали, так что они решили не заморачиваться и велели мне паспорт потерять, а в новом паспорте возраст переделать, сами все в нашей милиции и уладили. Сунули сколько надо на лапу, наши-то менты не балованные, им много не надо. Так и стала моложе. Потеряла пять лет жизни вместе со старым паспортом. Хотя я его, конечно, заныкала за печкой в своей развалюхе. На всякий случай. Стала 20-летней Светланой Хохряковой, официанткой из города Ежовска. А два года обучения в театральной студии и три – работы в кукольном театре этого самого забытого Богом Ежовска как корова языком слизала. Обозвали меня Пеппи и под этой кликухой запихнули в Звездный дом. И начала я, в общем-то уже взрослая тетка, косить под enfant terri ble. Внешность позволяла, я всегда моложе выглядела. А тут еще нарядили в шорты и гольфы, выкрасили волосы в зеленый цвет, заставили говорить высоким голосом и шепелявить, чтобы педагоги по сценической речи исправить могли. Полученным результатом вся компания, во главе с главным продюсером Марком Поплавским – делателем звезд, осталась страшно довольна. Хохотали как безумные, тыкали в меня пальцем и повизгивали: «Полная идиотка». Хрюкали от удовольствия – очень уж им своя нехитрая придумка нравилась. На мой-то взгляд, все это было обычной ерундой. «Плохих девчонок» в Академии и без меня хватало – из Илькиного окружения. Вот это уж просто хуже некуда, но поскольку их пребывание было проплачено Папиком напрямую и намного дороже, чем наше (найденышей, так сказать), то против их капризов не особенно попрешь. А они все как одна захотели стать роковыми женщинами, вот и стали им волосы удлинять, сиськи увеличивать и брюлики на них навешивать.
   А я что – Пеппи так Пеппи. На все согласная, мне по-любому в Звездном доме лучше, чем в родном Ежовске. К тому времени как Великий шанс к нам в гости нагрянул, я уж совсем никакая была. Тоска заела, считай, до смерти. Ей-богу, просыпалась по утрам и плакала – зачем проснулась, еще один день жить. И ничего не помогало, а я старалась, честное слово. Я ж не совсем дебилка, понимала, что болею – депрессия моя болезнь называется. И по-умному – надо бы мне к врачу обратиться – психотерапевту. Да где тот врач у нас в Ежовске? Даже если и есть кабинет в больнице с такой табличкой – «Психотерапевт» – никому в этот кабинет заходить не посоветовала бы. У нас в Ежовске врачи еще те. На собственном горьком опыте знаю: маму мою они только так ухандокали. Всю жизнь у нее голова болела и всю жизнь они ее от гипертонии лечили. Боли сильнее – таблеток больше. Она их уже пригоршнями поглощала в конце жизни, но только какая-то полоумная сделалась и совсем старуха в свои сорок пять, а голова не проходила. А умерла она от болезни почек. Пока ее от гипертонии лечили, обе почки потихоньку отсыхали. Это уже в больнице выяснилось, куда ее в бессознательном состоянии доставили. Недолго она там пробыла. Через три дня я ее уже хоронила. И осталась тогда одна-одинешенька в суровом Ежовске. Город этот – не совсем моя родина. Родилась я здесь, но после моего рождения родители сразу уехали в Таджикистан – папа военным был. Так что выросла я в Душанбе. Дитя солнца. Мама там в музучилище аккордеон преподавала, папа месяцами на танкодроме пропадал. Жили хорошо. Солнце, фрукты; таджики такие симпатичные. А потом все рухнуло. Сначала папа погиб на учениях, а потом заваруха под названием «перестройка» началась. И таджики стали вдруг совсем несимпатичными. Пришлось нам с мамой бежать. Она бы не уехала из Душанбе, но решила меня спасать. Ей так наши соседи и посоветовали: «Спасай дочку, пока не поздно». Они сами таджики были, соседи наши, всю жизнь мы дружили семьями. Когда папа погиб, от мамы не отходили, во всем помогали, роднее родных были. А тут пришли, денег дали и сказали: «Уезжай, Маруся. Спасай Светку. Убьют за то, что волосики светлые и глазки голубые. Сейчас не разбираются, а дальше еще хуже будет, страшные люди с гор спустятся».
   Как они плакали, когда нас провожали, а мы с мамой – нет. Мама тогда как окаменела, а мне интересно было – в Россию едем! Сначала в Москву, а потом в Ежовск. Но недолго я путешествию радовалась, в дороге трудно было, а уже когда прибыли к цели своего путешествия, меня будто парализовало от ужаса – вообще не понимала, как здесь жить можно. Представляете – из центра красивого солнечного Душанбе – на окраину промозглого северного Ежовска. Из чудесной двухкомнатной квартиры с таджикскими коврами – в крохотный бревенчатый дом-развалюху без всяких удобств на вечно грязной улице. Мне тогда казалось, что жизнь моя уже кончилась и меня в могилу закопали. Что казалось маме, я не знаю, маленькая была, но боли головные у нее именно тогда начались.
   Болезни болезнями, тоска тоской, а выживать надо было, ну и стали выживать. Школа музыкальная в Ежовске была, со временем мать туда училкой устроилась, но зарплата чисто символическая, слезы, а не зарплата, так что поголодать здорово пришлось, пока не научились на огороде что-то выращивать. Трудно было, мать уже давно отвыкла от подсобного хозяйства, да и не любила она этого, но когда зиму на геркулесе просидели, вопрос о любви к сельскому хозяйству отпал сам собой. Так что в мае я, считай, в школу не ходила. Вместе с мамой, жопой к солнцу, башкой в грядку, осваивали наш небольшой земельный надел. Хотя про солнце сильно сказано. Оно нас по большим праздникам баловало. Вообще погода в Ежовске – это отдельная тема. Город вечного ноября. От одной погоды повеситься можно – всегда серая муть на улице. Так что на огороде не то чтобы все цвело и пахло. Помогали прожить еще и леса кругом. Лесов там много. В них и кормились лето да осень: грибы, ягоды, орехи. Я большим спецом стала по сбору запасов на зиму. А потом и к рыбалке пристрастилась. Ежовск на озере большом стоит – Ежовое озеро называется. Так что перебивались как-то, не помирали. Ходили, правда, оборванками, что я, что мать. Но это в Ежовске не очень унизительно, там многие граждане на бомжей смахивают.
   А потом мать на свадьбы стали приглашать. Она аккордеон в голодное время продать не смогла – никому не нужен был, а тут у соседей сын женился, гостей полон дом, а баянист раньше времени назюзюкался до невменяйки, ну они к маме: «Маруся, выручай!» Мама взяла аккордеон и пошла, вернулась домой поздно и с головной болью, зато с месячной зарплатой в кармане. Снискала она там на свадьбе шумный успех и славу лучшей гармонистки – что гармонь, что баян, что аккордеон. Деньги потекли рекой, мы с мамой приоделись и стали даже мечтать о поездке к морю и к солнцу, которого нам так не хватало. Но не суждено было мечте нашей сбыться, потому что пришла новая большая беда – мама стала выпивать. Свадьбы же. Не выпил – значит, презираешь. Ежовцы – народ занудный – пока не выпьешь, не отвяжутся. Ну и споили они мою мамочку совсем. Так что деньги эти свадебные нам боком обернулись. Лучше бы их не было.
   Мама моя была очень хорошей и очень несчастной. И сильно меня любила. Считала себя виноватой передо мной за все – за Ежовск, за погоду, за огород. И была у нее одна, но «пламенная страсть» – желание дать мне хорошее образование, которое помогло бы вырваться из ежовской жизни. Заработать на такое образование она не могла. В Ежовске хоть и часто женились, но все же не каждый день. Зато она, когда деньги свободные появились, запихнула меня во все секции и кружки, какие в городе были. Так я занималась карате, плаванием, в детской театральной студии и музыкой дома. Это чтобы на улице не болталась и по плохой дорожке не пошла. И спорить с ней было бессмысленно – она сразу начинала плакать. А после слез – приступ головной боли, да такой страшный, что я сама от жалости к ней чуть не умирала. Вот и бегала с плавания в студию, из студии на карате, а по вечерам гаммы на аккордеоне разучивала. Не то чтобы у меня здорово все получалось, но в середнячках ходила. А мама радовалась моим скромным успехам так, будто я гений.
   А потом она умерла, радоваться стало некому, и я все забросила. Школу к тому времени закончила и пошла работать официанткой в один из трех ресторанов г. Ежовска. «Веселый Ежик» назывался. Официанткой я была старательной и непьющей, что по ежовским меркам большая редкость, на жизнь денег хватало, правда, жизнью это назвать трудно. Полная беспросветка и скука. Да и стыдно мне было перед мамой покойной, вроде как подвела я ее, не получила образования хорошего. А где его в нашем городе возьмешь? И сунулась я в актерскую студию при местном кукольном театре. Театр этот – наша достопримечательность. Казалось бы – ничего нет, а театр есть. Вот такая заковыка. Для чего он нужен, да еще и студия при нем – никто не знает, но все гордятся. Детей туда по воскресеньям водят, а в будни труппа по колхозам разъезжает. За живой продукт приобщает к искусству сельских тружеников – с деньгами-то в селах трудно, так зрители тащат, кто чем богат: яйца, картошка, молоко. Народ там добродушный, с жалостью к артистам относился, как к болезным. Да честно говоря, артисты этого самого Ежовского ордена почета кукольного театра и были болезные. Сборище полоумных. В Ежовске психушки нет, так, по-моему, всех сумасшедших в кукольный театр отгружали, кого только не было в труппе! Даже один самый настоящий даун, Коля его звали. Громадный мужик с нечеловеческой силой и умом семилетнего ребенка. Встретишься с таким случайно на улице – помрешь со страху, а на самом деле – добрейшее существо, помешанное на куклах. Он у нас артистом вспомсостава считался, правда, вспомсостав только из него одного и состоял. Он нам ящики с куклами и декорациями грузил, ну и давали ему иногда с деревом или замком за ширмой постоять, так для него это большой праздник был. Он потом дерево обцелует, прежде чем в ящик уложить, и все приговаривает: «Коля-дерево, Коля-дерево». Мы его любили, привыкли к его виду страхолюдному и своим считали. Мать его на нас только что не молилась. Она парикмахершей работала, не старая еще тетка. В Коле своем души не чаяла, но везде он – придурок, а у нас на фоне остальных – вроде и ничего.
   Труппа действительно та еще была – выдающаяся. Такую коллекцию собрать – сильно постараться надо. А главный коллекционер – Антон Хуанович Пинто-Гомес, главный режиссер и художественный руководитель дома дураков под названием Ежовский кукольный театр. Вот уж личность была незабываемая, оригинал из оригиналов. Один внешний вид чего стоил. Его когда народ неподготовленный на улице встречал – столбенел просто. Еще бы – идешь себе по грязюке, по дырявому тротуару, среди обшарпанных покосившихся домов, навстречу тебе – родные знакомые лица спивающихся сограждан, все тихо, все привычно, и вдруг – бабах! – навстречу чудо-юдо, наш Антон Хуанович! Волосы у него были до плеч и абсолютно белые – седина такая странная, не серая, в смысле, соль и перец, а одна соль. Сверкающая прямо-таки соль. Да еще волосы всегда чистые. Наш-то народ с помывкой голов традиционно не заморачивался. Да и, к слову сказать, мыть-то особенно и нечего было. Видимо, из-за постоянной нехватки в организмах ежовчан витамина D, который, как известно, поступает с солнечными лучами, буйной растительностью жители города похвастаться не могли. Так, две волосины в три ряда, да и те сальные. Шевелюре Антона Хуановича любая модница позавидовала бы. Просто сверкающий белый ореол вокруг смуглого лица. Почему оно смуглым было, тоже никто понять не мог. Лето у нас, как говорится, короткое, зато малоснежное. Посветит солнце слабенько июль да август, не очень-то за это время загоришь. А вот Антон умудрялся. На улице дождь да слякоть, а он как из солярия. Правда, он иногда исчезал из Ежовска – в командировки на съезды кукольников ездил, его в той среде ценили очень. Вся квартира Антона Хуановича, которая прямо при театре располагалась, дипломами разными на иностранных языках завешена была. Места пустого на стенах не найдешь. Смотрелось впечатляюще.
Чтение онлайн



[1] 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация