А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Окрась все в черный" (страница 10)

   – Здравствуйте. Мне нужно срочно с вами встретиться, – проговорил он официальным тоном.
   – Вы из милиции? – испуганно спросил Станислав. Впрочем, он был совершенно уверен, что из милиции.
   – Нет. Я… Мы с вами встречались, позавчера, на… дне рождения Инги. Вернее, ее ребенка. Я пришел последним.
   – Ах вот оно что! – Станислав вздохнул с облегчением, но тут же вдруг испугался еще больше, чем если бы это звонил капитан. – Понимаете, я… сейчас ухожу.
   – Это очень важно. Итак, договорились, минут через тридцать буду у вас.
   – Нет! – закричал Станислав, но говоривший уже повесил трубку.
   Он не знал, почему так испугался. Ни в тоне, ни в словах звонившего никакой угрозы он не услышал. Да и сам человек, сколько помнится, не производил впечатления черного человека. И все-таки Станиславу стало жутко.
   Он сидел на кровати, укутавшись в одеяло: со вчерашнего дня – вероятно, от страха – его все время знобило. И вдруг понял, почему так напугал его этот звонок. Номер телефона! Каким образом он узнал номер его мобильника? И – черт возьми! – адреса он ведь тоже не спросил, значит, знал.
   Выяснил точно так же, как выяснит его компьютерный приятель, – все очень просто, ничего сверхъестественного.
   Да, но зачем? Нужны веские причины, для того чтобы так пробивать телефон и адрес. Какие же причины могут быть у него?
   Не причины, а цели. Ему обязательно нужно поговорить со Станиславом. Тоже все просто. Но только ли поговорить?
   Никакого такого разговора быть между ними не может. Не поговорить он приедет, а… А для чего?
   Он врет, что пришел последним. Вернее, не врет, а хочет выдать себя за другого. Никакой это не последний, это сосед, художник Филипп. Да ведь он же с самого начала понял, что Ингу убил он. Убил и хочет устранить свидетеля, его, Станислава.
   Он приедет, для того чтобы его убить.
   Что же ему теперь делать? Позвонить, позвать кого-нибудь? Попросить помощи у тех, за тонированными стеклами?
   Да просто не открыть дверь.
   Почему-то ему в голову не пришло, что убийца не станет предупреждать о своем приходе телефонным звонком, что вообще все в таких случаях происходит по-другому, а Филиппу убирать его как свидетеля уже бессмысленно. Забыл, что в убийцы зачислил себя. Он так боялся, что совсем не мог логически мыслить. К тому же невыносимо вдруг заболела голова.
   Станислав укутался в одеяло, лег, твердо решив, что ни за что не откроет. Но, когда в дверь позвонили – вполне благовоспитанным одиночным звонком, – вскочил, вскрикнул и бросился бежать в коридор. Не для того, чтобы открыть, а повинуясь какому-то безотчетному ужасу. Звонок прозвенел снова – не прозвенел, ударил его по голове. Он заметался по коридору, не зная, куда теперь бежать, где укрыться, спрятаться от этого страшного звонка. И вдруг пришла спасительная мысль: ванная, он же вчера еще подумал (по какому-то поводу, по какому, сейчас не вспомнить, да и не важно), что там самое безопасное место. Нырнул в это «закрытое со всех сторон помещение без окон», защелкнулся и включил воду. Горячую. На полную мощность.
   На некоторое время стало немного легче. Во всяком случае, шум воды заглушал звонки. Но потом страх вернулся. Убийца взломает дверь – сначала входную, потом дверь ванной, войдет и убьет – это предопределено.
   Непонятно зачем Станислав заткнул ванну пробкой, разделся, залез в воду, сел. Вода оказалась слишком горячей, он немного ее разбавил, откинулся на заднюю стенку, как на спинку кресла, закрыл глаза. Спасение близко, только не хватает какой-то детали. Нужно понять какой, и тогда кошмар уйдет. Открыл глаза, приподнялся, внимательно осмотрел ванную: эта недостающая деталь здесь, он это чувствует.
   На глаза попалось лезвие бритвы. Ну конечно, вот она, найдена. Не ждать, когда тебя убьют, как тупую овцу, а самому… Он должен успеть, все-таки на то, чтобы выбить две двери, нужно время.
   Достав с полочки лезвие, Станислав снова сел в ванну, откинулся на заднюю стенку, закрыл глаза. Время есть. И не только на то, чтобы опередить убийцу, но и на то, чтобы подготовиться, не уходить из жизни с бухты-барахты, все-таки это его жизнь.
   Он хотел попрощаться – со всеми, кого знал, он хотел вспомнить все, что было хорошего, все счастливые моменты. Но мысль тут же скользнула в сторону, вместо прощания и воспоминаний, Станислав стал представлять свою смерть. Вот сейчас он лезвием перережет себе вены – сначала на правой, потому что раненой левой действовать будет трудно. Боли ощутить он не должен в теплой воде, если верить тому, что он когда-то читал на эту тему. О самоубийствах вообще пишут много. И о смерти тоже много. Кровь постепенно будет вытекать из его тела, вода окрасится красным. В глазах потемнеет, а потом эта темнота перетечет в абсолютную, вечную. Да, кажется, под конец он увидит свет в конце этого темного-темного коридора… И навсегда, навсегда… чтобы никогда, никогда… Только мрак… Вот как сейчас, за закрытыми веками. Нет, еще чернее.
   Ему стало так страшно, что он не выдержал, открыл глаза. Вода окрасилась в розовый. Он вскрикнул, капля крови упала откуда-то сверху, расплылась в воде и прибавила красного… Он закричал, ужасно, пронзительно. Выскочил из ванны и заметался по тесному, закрытому со всех сторон помещению. Он никак не мог найти выход, он не мог сообразить от ужаса, что дверь закрыта на щеколду, и стал биться в эту закрытую дверь.
   Сколько длился этот кошмар, он не знал, но щеколда наконец не выдержала, отскочила. Станислав выскочил из ванной, голый и мокрый, бросился в комнату, забился под одеяло и сильно, словно при малярии, задрожал.
   Смерть так же страшна, как суд, подумал он, когда дрожь немного утихла и вернулась способность мыслить. Нет, еще страшнее. Он не сможет себя убить, хоть и очень боится, что это сделает кто-то другой. Не сможет добровольно пойти на смерть, хоть впереди его ждет только ужас. Но странно, откуда взялась в ванне кровь? Лезвием ведь он не успел воспользоваться. Или успел и забыл? Так отчетливо прочувствовал смерть, что уже начал умирать?
   Ничего он не забыл! И капля упала откуда-то сверху. Вероятно, у него пошла носом кровь, с ним такое иногда случается. Случалось… Раньше. А в последний год или даже больше он вообще был абсолютно здоров. Был здоров и даже этого не заметил, просто не думал об этом. Как странно!
   А вот сейчас, кажется, серьезно заболел. Дрожь хотя и утихла немного, но не прошла. Со вчерашнего дня его все знобит. И голова… Надо бы немного поспать. Хорошо бы принять какую-нибудь таблетку, но вставать, идти – нет, на это он после всего пережитого не способен. Вот Галя вернется с работы… Да, с Галей они поссорились… Но ведь ссора не распространяется на болезнь. А он заболел, без дураков заболел, тяжело, так тяжело…
   Ему становилось все хуже и хуже. Ко всему прочему вдруг сделался насморк, и нечем было дышать. По временам он впадал в забытье, но пугался кошмарных видений и выныривал в явь. Скорей бы вернулась Галя. Из-за чего они поссорились? Он мучительно пытался вспомнить и не мог.
   К вечеру Станислав понял, что умирает. Но не испугался. Ему вообще больше не было страшно, только очень плохо и больно. Хлопнула входная дверь: Галя, наконец-то. Но не было сил, чтобы позвать, а сама она к нему не зашла. В ванной зашумела вода: моет руки. Неужели набранная остывшая ванна не встревожила ее? Впрочем, вода шумит так, будто ванна пустая. Наверное, он случайно выбил пробку, когда в ужасе выскочил, – выбил и не заметил. Загремела посудой в кухне – готовит ужин. Зайдет, чтобы его позвать? Или, насмерть обиженная, станет ужинать в одиночестве?
   А ведь знакомый его так и не позвонил. Обещал все выяснить про Ингу и не позвонил. А Инга-то! Умерла! Он только подумал – и на тебе: умерла. Да ведь и он умирает. Хотел умереть – и вот вам, пожалуйста. Какая смешная штука жизнь. Какая нестрашная, какая спокойная штука смерть. Галя жарит что-то в кухне… Все равно.

   Станислав умер в десять вечера. Через час жена Галина легла спать. В комнату к нему она так и не заглянула.

   Глава 7
   Мертвый художник
   (Филипп Сосновский)

   – Неужели так и не поняли, о ком идет речь? Он все настаивал, что пришел по ошибке, но, в сущности, это не совсем так: он пришел, потому что решил, будто ребенок его. И купил самый маленький букет, который продавался, и самую маленькую игрушку. Трусливый, ничтожный тип. Во всяком случае, его уж точно не жалко. – Женщина рассмеялась.
   – Это жестоко! – не выдержал я – от ее смеха меня всего передернуло.
   – Жестоко? Конечно! Творчество – вообще жестокая вещь.
   – Я не о творчестве.
   – Разве? А мне казалось, что вас, кроме ваших фантазий, ничего не интересует. Не вы ли всего только пару часов назад умоляли судьбу исполнить ваше последнее желание – дописать «Вечер»?
   – Откуда вы знаете? – Если бы я был способен испугаться, сошел бы с ума от ужаса. Как могла она узнать мои мысли?
   – Ну, – женщина пожала плечами, – суть не в этом. Так вот, этот мужчина…
   – Станислав, – перебил я, вдруг отчетливо увидев его в коридоре Ингиной квартиры. – Третьим, значит, будет Станислав? Но если вы знаете… если это известно, значит, его можно спасти. Поехать к нему и предупредить.
   – Ничего не получится! – отрезала женщина. – Слишком поздно, да ему и до ночи не дожить.
   – Это вы… вы виноваты в их смерти?
   – Уж только не я! – возмутилась она. – Художник-то – вы.
   Как жаль, что она не сумасшедшая! Как жаль, что нельзя найти такого простого объяснения для этого невозможного разговора. Как жаль, что я сам не сумасшедший и эту женщину вижу не в бреду. Впрочем, никакая она не женщина – может быть, ведьма, а может, нечто еще похуже.
   – Кто он такой? – резко перевел я разговор, чтобы проверить, действительно ли она способна читать мои мысли и все знает.
   – Обычный человек, – нисколько не смутилась она. – Вы, конечно, о том, кто пришел последним?
   – Да, об этом лишнем, седьмом.
   – Никакой он не лишний, вы же сами это понимаете.
   – Но его нет на картине.
   – Нет, – спокойно согласилась она. – Его нет на картине «Шесть мертвецов», но… сейчас вы пишете другую картину.
   – Вы хотите сказать?…
   – Вот именно. Какой все-таки прохладный вечер. – Женщина поежилась, отвернулась от меня, опять, как в начале нашей встречи, взгляд ее стал отрешенным, направленным куда-то вдаль. Наверное, посчитала, что разговор окончен. Но я не мог так просто от нее отступиться.
   – Кто он такой? – снова спросил я.
   Женщина никак не отреагировала, тогда я дернул ее за рукав, как маленький мальчик, который все же хочет добиться ответа на свой вопрос.
   – Кто он такой?
   Она повернулась, снисходительно посмотрела на меня – именно как на неразумного ребенка.
   – Обычный человек. Светлые волосы, серые глаза, немного близорукие. Рост чуть выше среднего…
   – Это я знаю! – перебил я. – Что он за человек?
   – Вы же сами придумываете истории своим героям. – Она покачала головой. – Ну хорошо. Он вполне счастливый человек: у него маленький сын, жена, которую он очень любит, много друзей…
   – Тогда какого черта ему еще нужно?!
   – Сама не понимаю. Впрочем, такое сплошь и рядом случается: вроде все у человека есть, а он не успокаивается, ищет чего-то.
   – Что он собирается сделать?
   – Он? – Женщина удивленно на меня посмотрела. – Я думала… Это решать вам, конечно, но…
   – Он сидит посреди комнаты в кресле, – в тихом отчаянии проговорил я, – голова его повернута к двери… Что он собирается сделать?
   – Мне кажется, ваша главная ошибка заключается в том, что вы неверно понимаете расстановку героев. Не хотелось бы вмешиваться в творческий процесс, но… – Женщина запнулась и замолчала. Посмотрела на меня с каким-то непонятным состраданием. – Но мне бы хотелось помочь. Просто советом. Просто навести на мысль, а потом уж сами решайте.
   – На какую мысль?!
   – На… – Она опять запнулась. – Вы давно не были дома?
   – Дома? Что вы имеете в виду?
   – У себя, в вашей квартире. В той, где вы жили раньше.
   – Давно… Не помню. Месяц или больше назад… Возник сюжет «Вечера» и… Нет, не помню. Но какое это имеет отношение?
   – Самое прямое. Советую туда сходить. Ну и, – она неопределенно повела рукой, – вам многое станет ясно.
   – Что – ясно, что?! – Я вскочил со скамейки. – Кто вы такая? Почему знаете обо мне?… Да, да, прежде всего, кто вы такая?!
   – Ну вот, опять начинаете. Кто он такой? Кто я такая? Художник – вы. Вы, а не я. – Она тоже поднялась со скамейки. – Кто я, для вас уж точно не имеет значения – я не вхожу ни в один из сюжетов. А в остальном… Сходите к себе на прежнюю квартиру.
   Она повернулась и пошла. Я было бросился за ней, но понял, что все равно не добьюсь более ясного ответа, и вернулся на скамейку. Мне было досадно, грустно и отчего-то тревожно, словно она напомнила о чем-то, что я умышленно забыл и не хотел вспоминать.
   Почему она так настаивала на том, чтобы я сходил на свою старую квартиру? Не предлагала туда вернуться насовсем, а советовала сходить, как на экскурсию. Может, там что-то произошло в мое отсутствие? Пожар, например? Или кража со взломом? Но ей-то что за дело? И как мне в расстановке героев это может помочь?
* * *
   Я просидел на скамейке до самого вечера. Тревога все нарастала. Лица прохожих казались какими-то призрачными, неживыми, ненастоящими. Солнце успело переместиться и теперь раздражающе пробивалось сквозь листву моего клена. Но главное – тревога… Я никак не мог понять, отчего она происходит. Сердце сильно, неровно билось, и было трудно дышать. Отчего же мне так тревожно?
   Третьим, оказывается, был Станислав. Она сказала, что умрет он сегодня, вряд ли доживет до ночи – возможно, вот сейчас, где-то там, у себя, уже умирает. А я ничего не могу сделать. Написал его и тем самым убил. Но тревога моя не от этого.
   Я вдруг ощутил, что ужасно боюсь мертвых. Не знал. Никогда раньше об этом не думал. Или раньше и не боялся? Или раньше не боялся потому, что к тем, прочим прежним покойникам не имел такого отношения? Вернее, они ко мне имели другое отношение? Во всяком случае, я боюсь возвращаться домой. Инга, Анна… Скоро к ним присоединится Станислав. Их души, проклятые мною, не найдут успокоения до тех пор… А может, и никогда. Столпятся вокруг меня и станут требовать отпущения. Ах, какой бред!
   Бред. Но возвращаться боюсь. И следовать совету этой ведьмы тоже пока не решаюсь. Надо дождаться настоящего вечера. Сейчас только начало шестого, пойду туда в шесть. Потому что пять – это день, а те минуты, которые уже успели набежать, полноценного вечера еще не сделали. Вот шесть – безусловный вечер.
   Почему я так решил, не знаю. Возможно, была какая-то подсознательная идея, но я ее не понимал. Во всяком случае, со скамейки я поднялся ровно в шесть: держал телефон в руке и ждал. Опять же бред, но так мне было почему-то спокойней. Поднялся, пошел к остановке, не выпуская из ру ки телефон – он связывал меня с реальной жизнью, служил проводником. Мелькнула мысль: а не позвонить ли кому-нибудь из своих старых знакомых, не попросить ли съездить туда вместо меня? Но я ее отринул: нет, должен сам, лично проверить и сам, лично узнать… этот страшный секрет, из первых рук, так сказать. Так именно подумал, этими самыми словами, и вдруг совершенно ясно ощутил: там, на старой квартире, ожидает меня нечто ужасное, какая-то такая правда, о которой я знать не хочу, но которую узнать обязан. Вот отчего моя тревога, вот почему она все нарастает.
   В троллейбусе было много народу – понятное дело: час пик. Но может, я потому и ждал вечера, шести часов ждал, что хотел попасть в час пик? Люди, хоть и с такими призрачными, неживыми лицами, все-таки люди. Я с ними невольно прощался и в то же время изо всех сил притворялся одним из них. И сжимал в руке телефон. И вдруг подумал: как странно, за все время моего затворничества мне никто не позвонил.
   Поездка закончилась, пора было выходить. Мне стало совсем не по себе. Протолкнулся к двери, с сожалением покинул троллейбус. Споткнулся и чуть не упал. А ведь могла возникнуть уважительная причина, чтобы не идти, если бы упал: расшибся, увезли в больницу. Но я не упал, пришлось продолжить мой путь.
   Дом не сгорел – да разве я пожара боялся? Пожар был просто одним из нестрашных предположений. И вот не сгорел. К несчастью. Значит, что-то другое. Я и не сомневался, что другое. Окна моей квартиры, занавешенные шторами, выглядели вполне мирно. Да все хорошо, мне вообще бояться нечего! Какая-то сумасшедшая (ну, или ведьма) наговорила мне бог знает какой ерунды, а я и купился, как последний дурак, как какой-нибудь истерик и… сам сумасшедший. Все хорошо, вот сейчас просто войду в подъезд, поднимусь на свой этаж…
   Вошел, поднялся – и уткнулся в опечатанную дверь своей квартиры.
* * *
   Это был обморок или безумный сон. Во всяком случае, на какой-то момент я выпал из времени. А когда очнулся, снова увидел себя стоящим у опечатанной двери. Но так просто не сдался, стал придумывать объяснения, такие же безумно обморочные: я все еще стою у опечатанной квартиры Анны, это она умерла, как и было предсказано, сейчас все еще утро, и не было никакого парка, и не было никакого разговора на скамейке, две опечатанных двери в один день невозможны, значит… Зачем я сюда приехал?
   Две опечатанных двери – перебор, даже для всего того бреда, в котором я очутился. Две опечатанных двери – попросту уже дурной вкус… И все же это моя дверь, моя, значит, их действительно две. А опечатанная дверь означает… Я не хочу знать, что она означает, я и так уже все узнал! Узнал, теперь можно возвращаться домой.
   Повернулся, чтобы уйти, сделал шаг – тело мое напряглось, тело мое приготовилось к быстрому, без оглядки бегу. Я хотел убежать, но вместо этого позвонил в дверь соседской квартиры. Мария Яковлевна, единственная соседка, с которой я поддерживал отношения, должна была мне объяснить… Ведь были же, были простые объяснения. Протекли трубы, дверь взломали, а потом и опечатали, была кража со взломом, да черт возьми, действительно случился пожар (небольшой, даже шторы на окнах не пострадали, но дверь все равно пришлось вскрыть)…
   Открыл незнакомый парень в футболке и шортах. Где-то в глубине квартиры глухо заворчала собака.
   – Мария Яковлевна… – начал я и запнулся: этот парень меня пугал, не было раньше здесь никакого такого парня.
   – Ее нет, – сказал он равнодушно. – Уехала в санаторий.
   – А вы кто?
   – Племянник. А вы сами-то кто?
   – Я? – Мне стало отчего-то совсем уж не по себе. – Я по поводу… – кивком указал на свою опечатанную дверь и сник окончательно.
   – А-а, вот оно что. Вы знакомый Филиппа Сосновского?
   Я опять кивнул.
   – Давно, наверное, не виделись. – Голос его стал любопытно-соболезнующим. – Вы приезжий?
   Я отчаянно закивал.
   – Потому и не в курсе. Тут вот какое дело. – Парень немного помолчал, все так же разглядывая меня с любопытствующим сочувствием. – Умер Филипп.
   – Умер? – не поверил я, хоть и был совершенно готов услышать именно это.
   – Умер. С год назад пропал без вести, а недавно нашли его. Ну, то есть то, что от него осталось. Похоронили. Месяц уж как.
   – Значит, умер? – Я не знал, что сказать, я не мог ничего сказать! Просто повернулся и на заплетающихся ногах пошел к лестнице.
   Мой обратный путь, путь в мой новый дом (на съемную квартиру) занял так много времени, что добрался туда я только глубокой ночью. Не помню, шел ли пешком или ехал на каком-нибудь транспорте – были моменты, когда я совсем выпадал из реальности. Я вдруг осознал, что нахожусь у себя в мастерской, за окном кромешная темень, передо мной две картины, на мольберте и на стуле: одна недописанная, другая – не настоящая, а просто довольно удачная копия. Филипп Сосновский умер. Год назад умер. Кто же тогда их написал?
   Я написал. Кто такой я? Я – Филипп Сосновский. Филипп Сосновский умер… Год назад пропал без вести… А теперь похоронен. Год назад… Это было 11 июня. Я сел в такси…

   Я сел в такси, потому что после известных событий (не вспоминать!) не мог водить машину. Презентация выставки с последующим фуршетом, как всегда, закончилась обыкновенной пьянкой. Я так долго ждал этой выставки, я был так счастлив, что спокойно принял и ее в качестве неизбежной нагрузки, хоть почти совсем не пью и терпеть не могу всех этих «высокохудожественных» безобразий.
   Презентация прошла на удивление удачно. Обычно собратья по цеху довольно болезненно переносят твою удачу, похвалы (если они вообще удостаивают похвал) произносятся сквозь зубы и звучат как ругательства – и это еще в лучшем случае. Но со мной обстояло все совсем по-другому. Мои такие простые картины не могли вызвать ничьей зависти. Единственными достоинствами были искренность и чистота помыслов – а это темы немодные. В общем, все прошло хорошо. Все с чувством пили за мой успех, желали здоровья и творческой радости, много пили и даже почти не отклонялись от темы, не забывали, кто здесь виновник торжества. Да, торжества… Я в самом деле торжествовал. Торжествовал, как дурак, и был абсолютно счастлив. И в пьяной моей голове забрезжил новый сюжет – впрочем, тоже нисколько не выходящий за рамки обыденности. Отец и дочь (девочка лет одиннадцати) собирают милостыню. Они подходят к машинам, останавливающимся у огромного супермаркета, молча и скорбно протягивают руки… Девочка одета вполне прилично – никаких нищенских лохмотьев, но не это самое странное. Удивляет, нет, поражает ее взгляд: огромные, очень красивые глаза смотрят так, будто не видят, будто она слепая. Отец… Да все дело в нем. Этот мужчина – абсолютно безумен. Вот оно что! Да ведь и дочь его тоже безумна. Она не слепая, она сумасшедшая. Они живут вдвоем, в небольшой квартирке в центре и каждый день выходят на улицу собирать милостыню…
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 [10] 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация