А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Фальшивая убийца" (страница 8)

   Очевидное невероятное

   В Клин меня мчал «мерседес» представительского класса. (Так, мелочь, разъездная лошадь из конюшни нувориша.) Шофер Игорь оказался молчуном, поклонником радио «Шансон»; я с удовольствием расслабилась на кожаном сиденье и испытывала страстное желание развернуть оглобли с запада на восток, домчаться до родимых пенат и выйти из скрипящего натуральной кожей салона на школьный двор, под окна папиной учительской, при помощи предусмотрительно протянутой руки шофера.
   «Вот была бы потеха! Алиса в шестисотом «мерседесе»! Разговоров хватило бы на месяц!»
   Общее приятное впечатление от поездки портил огромный траурный венок на заднем сиденье. Он тихо шуршал лентами и пах еловой хвоей и гвоздиками.
   Но если не поворачивать голову и не обращать внимания на перешепот, появляющийся после соприкосновения германских шин с российскими колдобинами, поездка давала ощущение роскоши, покоряющей российские просторы. Широкие шины уверенно уминали свежевыпавший снег, просторы безропотно отдавались детищу германского автопрома. (Хорошо не бундесвера. Дорога
   Москва – Санкт-Петербург помнила и другие колеса… Точнее, гусеницы…)
   Зацепившись мыслью за события 1941 года, я укорила себя в легкомысленном настроении, не приличествующем цели поездки, и постаралась быть серьезной. Даже возвышенной.
   – Игорь, мне кажется, мы приедем немного раньше? – Шофер кивнул. – Вы не подвезете меня к одному дому? Это недалеко от дома Жанны Константиновны… Мне надо кое-кого навестить.
   Игорь снова кивнул, ни на секунду не оторвав взгляда от дороги. Его голос я услышала лишь однажды. «Здравствуйте, – сказал он, распахивая передо мной дверцу вверенного ему детища. – Игорь».
   О дороге и транспортных развязках Клина он тоже меня не спрашивал. (И слава богу!) Соблюдая традицию родственных связей прислуги, Игорь был клинский. Как сообщила Людмила, то ли кум, то ли сват какой-то бывшей соседки Ирины Владимировны. Не знаю, предупредили ли его, что в город он повезет «землячку», но вопросов вроде «А в какой школе ты училась?» и «Знаешь ли Таню Иванову?» он мне не задавал. Слушал шансон и казался придатком к германскому железу.

   …За когда-то дерматиновой дверью играло радио. Доносились звуки льющейся воды и бряканье посуды. Подумав секунду – может быть, вернуться к машине и сразу вынести сумку с вещами Алины? – я постучала костяшками пальцев по дверному косяку и тут же услышала шаркающие шаги.
   Дверь проскрежетала железом щеколды, распахнулась, и невысокая женщина с одутловатым лицом и собранными в пучок бесцветно-серыми волосами кивком спросила: «Чего тебе?»
   На женщине был синий фланелевый халат с проплешинами на животе и груди, гостеприимством она, факт, не отличалась.
   – Здравствуйте, – со смущенной, виноватой улыбкой приступила я. – Варвара… простите, не знаю вашего отчества…
   – Семеновна, – буркнула женщина и осталась стоять, перегораживая полысевшим фланелевым пузом доступ в квартиру.
   – Варвара Семеновна, – скорбно мяукнула я, – у меня для вас известие. Разрешите войти?
   Мама Алины молча отступила в глубину длинной темной прихожей с наполовину отодранными обоями и мотнула головой: входи.
   Я зашла, остановилась возле порога, догадалась, что снять шубку и примерить тапочки мне не предложат.
   «Н-да, на месте Алины я бы тоже отсюда сбежала…»
   В кухне, куда меня отконвоировала Варвара Семеновна, пахло мышами, грязной посудой и бедностью. Но мышами пахло сильнее. Несмотря на обилие тарелок, чашек и мисок, покрытых налетом засохшей еды.
   Помещение было довольно тесным, Варвара Семеновна смахнула с табурета кошку – я догадалась, что ради меня, – и села напротив, поставила локоть на стол, засыпанный хлебными крошками.
   – Варвара Семеновна, у меня для вас печаль ное известие, – тихо проговорила я.
   Лицо женщины осталось пустым и безучастным.
   Смертельно уставшего от жизни человека вряд ли можно опечалить еще сильнее. Она уже ничего не ждала: ни хорошего, ни плохого. Автоматически передвигала ноги в набрякших узлах вен и каждое утро встречала вопросом: «Да когда же оно все кончится-то?! Хоть бы в могиле отдохнуть…»
   Нарисовав оправдательную картину, я двинулась дальше:
   – Варвара Семеновна, с вашей дочерью Али ной произошло несчастье…
   Какая-то скрытая работа мысли заставила женщину прищуриться.
   Пока, впрочем, без печали.
   Вопроса я так и не дождалась.
   «Да что они тут все в Клину – секта молчунов-отшельников?! Игорь всю дорогу как пень молчал! Эта тоже… о дочери спросить не может!»
   – Варвара Семеновна, – уже без всякого «соответствия», почти по-деловому, продолжила я, – два дня назад с вашей дочерью случилась беда. Несчастье. Возле дома Вяземских… потерявший управление грузовик врезался в толпу людей на остановке…
   Я сделала подготовительную паузу, надеясь все же на восклицание матери: «Она жива?! Моя Алина?!»
   Варвара Семеновна убрала локоть со стола, откинулась назад и, наклонив голову вбок, позволила, наконец, поинтересоваться:
   – Ты о чем толкуешь-то?
   – О ком, – поправила я. – О вашей дочери. Алине Копыловой. Она ведь ваша дочь?
   – Ну, – кивнула женщина, – моя. – И вдруг, перекрутив тело, разразилась воплем, направленным в пустоту коридора: – Алинка, мать твою, иди сюда!! Что ты там еще натворила?!
   – Чего тебе?! – раздался визг. – Отстань!!
   – Кому сказала! Иди сюда!!
   Отпавшая челюсть вытянула лицо, придав ему совершенно идиотское выражение. На кухню, шаркая шлепанцами, зашла высокая, изможденно-худая девица с волосами когда-то выкрашенными в свекольный цвет. Волосы висели сальными прядями вдоль впалых землистых щек, девушка зябко куталась в широкую, явно с чужого плеча, спортивную куртку.
   – Чего тебе? – спросила хмуро.
   – Вот, – указывая на меня пятерней, выступила мать, – к тебе пришли.
   Девушка перевела на меня мутный взгляд и хрипло каркнула:
   – Ты кто?
   – Подождите, подождите, – поднимая вверх обе ладони, словно отгораживаясь, забормотала я. – Мне нужны родственники Алины Копыловой. Это такой-то адрес?
   – Да, – кивнули странные родственники.
   – Алина Копылова здесь жила? – уже предчувствуя бесполезность вопроса, все же уточняла я.
   – И жива, и живу, – зевая, буркнула свекольная девица.
   – Вы – Алина Ковалева?!
   – Ну. А в чем дело-то?
   – Ничего не понимаю.
   Некоторое время я оторопело смотрела на лица хозяек квартиры, на грязную кухню, единственным украшением которой была пушистая полосатая кошка сибирских кровей…
   – Мать, выйди, – приказала вдруг девушка. – Нам поговорить надо.
   – О чем?! – взвилась Варвара Семеновна. – Опять чего-то натворила?!
   – Выйди, я сказала, – еще раз повторила дочь.
   В совершеннейшем недоумении я смотрела на переругивающихся родственниц. Дочь почти силком выпихнула мать в коридор, – та хлопнула кухонной дверью так, что грязная посуда обиженно тренькнула, – села на табурет и, скукожившись, подтянула колени к груди, посмотрела на меня, цыкнула зубом:
   – Что, ксива моя всплыла? – сложила лицо в брезгливую, приблатненную гримасу и зло усмехнулась. – Так я не при делах. Кого хочешь спроси.
   Подслушивающая под дверью мать ворвалась на кухню, скрутила в жгут серое полотенце и с криком принялась охаживать доченьку по костистым плечам.
   – Дрянь! – орала она. – Стерва!! Рвань под заборная!! Паспорт на дозу променяла?! Убью!!!
   Дочь привычно уворачивалась от жгута, подставляла под удары локти и огрызалась убойным матом.
   Битва поколений в интерьерах Содома. Стараясь не попасть под раздачу слонов, я выкатилась в прихожую, но уже возле двери меня нагнала Варвара Семеновна.
   – Ты из банка? Или из магазина? По Алинкиному паспорту кто-то кредит оформил?
   – Нет, не беспокойтесь, никто ничего не оформил, – успокоила я женщину. – Я надеюсь…
   – Ох, горюшко! – запричитала Варвара Семеновна. – Два года паспорт от нее прятала! Так нашла, зараза!
   – Давно нашла?
   – Не знаю. В последний раз его три недели назад видела. Ведь как чувствовала – продаст, не утерпит! – И заплакала. – Беда с ними, с наркоманами этими, весь дом до нитки обчищают.
   – Простите, а где Алина училась? В какой школе?
   – Дак все там же. – Варвара Семеновна назвала номер школы, в которой преподавала
   Трое польская. – Но не доучилась. Выгнали.
   – А ее учительницу Жанну Константиновну вы знали?
   – Не было у нее такой учительницы, – внезапно озлобившись, выпалила несчастная мать и взялась за ручку двери.
   Я уходила, так и не отдав паспорт. Вначале забыла, потом не захотела возвращаться в дом, оглашаемый злобными выкриками. Да и кому он теперь нужен – паспорт с переклеенной фотографией… В милицию не отнесешь, за профессиональную подделку отвечать придется…
   Я вышла на улицу, прислонилась спиной к двери, ведущей в подвал, и некоторое время собирала в кучу расползающиеся мысли.
   После полутемного подъезда яркий свет слепил глаза, цвета обрели неприятную резкость, меня не покидало ощущение, будто я только что вышла из кинотеатра на улицу. Фантастический, дикий спектакль не мог быть реальностью. Казалось, все, происшедшее на грязной кухне, я наблюдала из зрительного зала: блеклые серо-бурые краски, желтоватые лица дерущихся женщин словно пришли из другой, киношной действительности. В реальной жизни такого не бывает, это – выдумка, наркотический бред сумасшедшего режиссера. Ожившая покойница, скандал, взметающийся жгут полотенца…
   В настоящей жизни отличницы Алисы Ковалевой такого не могло случиться.
   …Игорь, покуривая, обходил машину, лениво пиная колеса. Два карапуза в вязаных шапках с помпонами, раскрыв в восхищении глаза и рты, рассматривали германского рысака. Молчун Игорь косился в мою сторону. Сигналом: «Пора, Алиса, ехать» – послужил выброшенный в мусорный ящик окурок.
   Я забралась в теплый, пахнущий кожей и елками салон, и Игорь, тихонько тронув машину с места, спросил:
   – Что-то не так?
   – Все нормально, – ошарашенно отозвалась я. О том, что «не так» в этой изломанной реальности, я не смогла бы ответить даже себе. Но факт оставался фактом: Жанна Константиновна Троепольская отправила в дом своей школьной приятельницы девушку с поддельными документами.
   Зачем? Почему? Понять невозможно. Ведь даже если предположить, что Жанна Константиновна решила помочь с трудоустройством какой-то бедной девушке, подделывать для этого документы совсем не обязательно.
   Тогда – почему? Чего добивались две настоящие покойницы?! Они подстраивали ограбление? Замыслили какую-то злокозненную комбинацию?!
   Или Жанна Константиновна всего лишь добрая душа, а лже-Алина – девушка, которой необходимо с крыльца скрыться? Исчезнуть из Клина, оборвать все связи и отсидеться в тихом подмосковном уголке?
   Не знаю. Письмо и фотография Троепольской мне отчего-то не понравились, но строить предположения на странной антипатии было, пожалуй, глупо. Теория Ломброзо давно осмеяна, а хитрость в чертах Жанны могла мне померещиться.
   Пожалуй, лучшее, что я могу сделать в данной ситуации, – это постараться побольше узнать о Жанне Константиновне от людей, пришедших на похороны. Особенно о последних ее днях.

   …На похороны Жанны Константиновны согнали два выпускных класса. Именно согнали. Сняли с последних уроков и четким строем откомандировали на печальную процедуру.
   Закрытый красно-матерчатый гроб, который установили на двух табуретках перед подъездом, окружало плотное людское кольцо: молчаливые девушки-старшеклассницы, несколько старушек соседок в пуховых платках, торжественно-суровые учителя и плотно сбитая семейка родственников под козырьком крыльца.
   Выступающие на глазах слезы промокали только скорбные старушки. «Такая молодая, жить бы да жить», – вздыхала бабушка, сказавшая мне вчера о пожаре. Старшеклассницы смотрели на закрытый гроб скорее с опаской, чем с сожалением: впечатлительной молодежи мерещился обгорелый труп под яркой крышкой. И кажется, не более того. Неправильные какие-то похороны были у Жанны Константиновны. Неискренние, как ее письмо.
   (Или все это воображение? Подстегнутое знанием и кадрами из сюрреалистического фильма…)
   Сквозь плотную, сбитую морозом толпу я подошла к группке родственников, выбрала задумчиво-печального мужчину и, протянув конверт, сказала:
   – Примите соболезнования. Меня прислала Ирина Владимировна Вяземская. Она, к сожалению, сама приехать не смогла…
   – Да, да, – рассеянно кивнул мужчина, как я узнала позже, двоюродный брат Жанны Константиновны. – Спасибо. – Он несколько оживился. – А как там Ирочка… Ирина Владимировна поживает?
   – Нормально, – помня о наставлениях Вяземской, лаконично ответила я. – Примите соболезнования.
   Мужчина несколько смутился, неловко засунул конверт во внутренний карман пальто, довольно легкого для зимы, и, шмыгнув носом, произнес бессмысленное:
   – А Ирочка, значит… приехать не смогла?..
   – Простите, – улыбнулась я. – У Ирины Владимировны дела.
   – Да, да, – пробормотал он и перевел взгляд на шофера Игоря, устанавливающего венок в ногах у гроба.
   Я снова пробормотала «Примите соболезнования» и, пятясь спиной, вошла в толпу, курящуюся зимним паром. Обошла группку старшеклассников, скукожившихся под короткими куртками – парни явно не предполагали, что их куда-то погонят из теплой школы! – встала рядом с компанией судачащих соседок.
   – Вот ведь как бывает, – вздыхала полная тетушка в зеленом драповом пальто с крошечным воротничком из палевой норки. – А ведь какая счастливая в последние дни ходила! Все, говорит, тетя Маша, съезжаю от вас! Из вашего клоповника, стало быть…
   – Съехала, – язвительно буркнула женщина в вязаной шапке, напоминающей половинку арбуза. – На кладбище. – И добавила: – Клоповник ей наш, видишь ли…
   – Анна Васильевна, – с укоризной оборвала ее моложавая пенсионерка в каракулевом «пирожке» поверх белоснежного платка «паутинки». – О мертвых либо хорошо, либо никак.
   Арбузная Анна Васильевна фыркнула, как ломовая лошадь, отведавшая кнута объездчика, скосила глаза, но продолжать не стала.
   А зря.
   Я подошла вплотную к женщинам и тихо, стараясь не привлекать внимания толпы, стоящей к нам спинами, спросила:
   – Простите, а разве Жанна Константиновна собиралась переезжать?
   Каракулевая шапка пытливо посмотрела в глаза, и я тут же отрекомендовалась:
   – Журналистка. Пишу о пожарах в зимнее время.
   – И что? – недовольно вскинула брови дама.
   – Жанна Константиновна жила в угловой квартире, – пустилась объяснять я. – Может быть, она была холодной, Жанна Константиновна мерзла и пользовалась электробытовым нагревателем? Тут можно написать о недостаточной работе ЖКХ, из-за которой гибнут люди…
   – А-а-а, – уважительно-одобрительно кивнул каракулевый «пирожок». – Это правильно, это по делу…
   – Да теплая у Жанки квартира была! – ткнула ее в плечо варежка, похожая на дольку арбуза. – Она даже форточки не закрывала! Духотища!
   – Тогда почему Жанна Константиновна собиралась переезжать? Чем она была недовольна?
   – Ой, – всплеснула варежками арбузная тетка. – Да врала она все! Откуда у нее деньги-то?!
   – А вот и не врала! – вступилась за покойницу бабуля в драповом пальто. – Она мне сказала, что к ней уже покупатели на эту двушку ходили!
   – Тогда, может быть, она просто хотела эту квартиру продать? – быстро вставила я.
   – Продать, – кивнула бабушка, – а новую купить. В новостройке.
   – Да откуда у нее деньги-то – на новостройку?! – горячилась Анна Васильевна. – Как Люся-то померла, она все ее вещи на барахолку снесла. Копейки сшибала!
   – А ты ей все простить не можешь, что она их не тебе снесла, – язвительно добавил каракулевый «пирожок».
   – Так – материно! – горестно воскликнула Анна Васильевна. – На – барахолку!
   – Это ее дело, – сурово поджала губы кара кулевая дама и демонстративно сложила руки на животе.
   Перепалка кумушек уже начала обращать на себя внимание, я сделала два шага в сторону и пристроилась за спинами старшеклассников. Высокий седовласый мужчина читал надгробную речь:
   – …На благородном поприще оставила свой след…
   – В моем дневнике она свой след оставила, – тихонько хмыкнул прыщавый подросток возле меня.
   Неправильные похороны были у Жанны Константиновны. И только духовой оркестр, грянувший Шопена, выбил из впечатлительных особ натуральные слезы. Мороз, яркое солнце и Шопен. Но никак не милая, любимая учительница, отправившаяся в последний путь. Я полчаса стояла за спинами учеников и не услышала ни одного доброго слова.
   Странно, правда?
   Впрочем, нигилизм, свойственный молодости, не обряжает в достойные одежды недостойный предмет. Не лукавит. Как школьный директор, читающий монолог у гроба.
   Неужели Жанна Константиновна была столь неприятной особой, что ни у соседей, ни у коллег, ни у учеников не набралось и пригоршни искренних слез?!
   Когда подъехал катафалк и толпа несколько поредела, я выловила из общего гвалта имя Вяземской.
   – Ты слышала, – говорила своей приятельнице-коллеге невысокая полненькая учительница в шубе из нутрии, – Жанна хвасталась, что снова начала перезваниваться с Ириной?
   – Да ну? – удивилась собеседница. – Не слышала.
   – Ты болела, – кивнула женщина. – А Жанна чуть ли не на каждой перемене в учительской Вяземскую поминала. «Ирина мне то сказала, се сказала…»
   – И ты ей веришь? – прищурилась вторая.
   – А почему бы нет? – пожала плечами дама в нутрии. – Венок-то ей привезли…
   – Венок Ирина каждому из нас пришлет, – усмехнулась собеседница. – Она Жанку терпеть не могла.
   – Но зачем ей врать? Нет, они перезванивались… Жанка что, ненормальная, такое выдумывать…
   – Ты сама-то в это веришь? – склонилась к ее плечу вторая дама. – На пустом месте накрутить могла… Ой, пошли!
   Дамы устремились к поданному автобусу, я – наперерез встречному движению – направилась к «мерседесу».
   Не думаю, что мое присутствие на поминках обязательно. Тем более что Ирина Владимировна четко дала понять: никаких траурных речей от ее имени. А от себя мне сказать было нечего… И молча лакать водку под чужие воспоминания и выжидательные взгляды я тоже не хотела.
   Обратная дорога, как всегда, показалась короче. Адепт ордена молчальников гнал рысака в сиреневые сумерки, с крыш огромных фургонов вихревыми потоками слетала снежная крупа, метель вылезала из сугробов и протягивала на шоссе мягкие округлые лапы. Думать не хотелось совершенно. Я казалась себе переполненным сосудом, боящимся малейшего сотрясения. События (и сплетни) утрамбовались плотно, превратились в невообразимую и несъедобную кашу. И каши этой было так много, что приступать к ее перевариванию я опасалась. Боялась зачерпнуть из полного сосуда неизвестной дряни, принюхаться – и тут же отравиться.
   В машине, окутанной сиреневыми сумерками, хотелось думать о хорошем: Жанна Константиновна Троепольская помогла какой-то запутавшейся девушке, и только это подвигло ее на ложь. В этом – правда. Пусть у людей возле ее гроба не нашлось искренних слов, но, как говорила моя мама, абсолютно плохих людей не бывает. Как и стопроцентно хороших. Поскольку это будут уже не люди, а святые. Мученики или ангелы, отправленные за что-то на грешную землю. Жизнь и так фиалками не балует, искать во всем плохое – только душу поганить…
   (Или я неправильный журналист, боящийся правды? Моя профессия предполагает копание в дерьме… Прав был папа, когда говорил, что я предпочитаю оправдывать, а не обличать, но это – профнепригодность… Я слишком люблю людей, а не их тайны…)
   Закутавшись плотнее в фальшивую шубку, я поискала для себя оправданий и нашла их в очевидном – я просто устала. От обилия новых людей и впечатлений. Мягкое шуршание шин и тихие звуки радио убаюкивали, расследовательский энтузиазм вымерз до прозрачности, как лишняя влага из капустного листа.
   Я просто устала…

   Непонятный Дом, застывший в освещенных сугробах, казался нереально красивым. Словно замок из диснеевского мультика, он выплыл из фиолетово-черной темноты, его застывшая архитектурная музыка прозвучала торжествующим аккордом, перебив стенания шансона, несущегося из динамиков. Песнь о тяжелой воровской доле звучала едва ли не кощунственно на фоне каменного исполина. К такому дому надо подъезжать под «Триумфальный марш» Джузеппе Верди.
   …Игорь плавно вывел машину к крыльцу, достал из багажника сумку с вещами «Алины» и, когда я, сказав: «Спасибо, до свидания», стала подниматься наверх, остановил меня словами:
   – Алис, ты это… подожди.
   Я обернулась. Смущенный молчальник выдавливал из себя слова:
   – Ты это… если куда отвезти надо… скажи…
   Кажется, моя неразговорчивость произвела на парня благотворное впечатление. Не удивлюсь, если раньше Игорьку, бившему все рекорды игры в молчанку, крупно не везло с попутчицами. Молчать несколько часов подряд могут либо исключительно самодостаточные девушки, либо полные дуры. На нормальную среднеарифметическую девушку, попавшую в салон машины представительского класса, моментально нападает далеко не среднеарифметическая болтливость. (Сужу по себе. Если бы не боязнь нарваться на наводяще-клинские вопросы, первые полчаса я бы мучила Игорька расспросами об автомобилях вообще и его рысаке в частности. И минут двадцать делилась бы впечатлениями вперемешку с комплиментами. Поскольку в нашей глуши шоферов принято развлекать приятственной беседой.)
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 [8] 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация