А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Зимний пейзаж с покойником" (страница 13)

   – Ментона, Ментона… – задумчиво проговорил Самоваров. – Это ведь что-то из Чехова?
   – Берите выше! Это не наша средняя паршивая полоса, это Лазурный Берег. Кот-д’Азюр!
   – Значит, Галина Павловна хочет переселиться на Лазурный Берег?
   – Именно! И вести там сладкую гламурную жизнь. Дом в Суржеве, говорит, продам – невезучий он и Сашу напоминать будет. Сыну, говорит, оставлю городскую квартиру, а сама поживу для себя под пальмами. Или там, в Метоне, древовидные мимозы? Не знаю, не бывал. Зато знаю, что тебя, тетя Зина, побоку. Так прямо и было сказано. Пожалуйте назад, в Ушуйск!
   Мексиканские глаза Зины в одно мгновение наполнились слезами.
   – Как же так! – воскликнула она дрожащим голосом. – В Ушуйск? Столько лет я у Гали, а она… Да и жить нам где?
   – У вас же дом был в Ушуйске, – напомнил Самоваров.
   – Дом мы сдали одной молодой семье, ветеринарам. Все-таки каждый месяц что-то капает. А теперь… За что на меня эта напасть! Куда теперь идти? Господи, кто ж меня в мои пятьдесят на работу возьмет!
   – Как раз с этим, я думаю, проблем не будет, – сказал Самоваров. – Галина Павловна даст вам рекомендации. Домашние помощницы многим теперь нужны, тем более такие опытные, как вы.
   – Опять в прислуги?
   Теперь Зина рыдала уже в голос, утирая покрасневшее лицо суровым полотном салфетки. Арик подскочил к ней, затряс, затормошил:
   – Тетя Зина! Ну, к чему так убиваться? Может, тетя Галя спьяну этой ерунды нагородила? Она и передумать может.
   – Боже мой, боже! – причитала Зина, отмахиваясь от Арика. – Рекомендации! Опять чьи-то тряпки чужие да кастрюли! Сколько можно? Я ведь не судомойка, не кухарка, я культпросвет кончила! Я ведь, Николай Алексеевич, нашим ушуйским хором «Сударушка» пятнадцать лет руководила. Какой хор был! А потом, как кружки в Доме культуры разогнали и ставки урезали, понесло меня, и все только вниз, вниз… Сначала взяли в билетерши на танцах, а потом и оттуда турнули… Ох, не могу больше! Галка пусть стервоза, но своя, все-таки чернавкой меня не считала. Я даже часто представляла, что не дерьмо за ней скребу, а в сериале каком-то играю, что конец хороший будет и все само собой потом наладится. Бывают же такие сериалы – «Единственная моя», «Олигарх по переписке»…
   – Ну, ты и хватила, теть Зин, – усмехнулся Арик. – Воображение у тебя слишком богатое.
   – Да, богатое! Николай Алексеевич, я и в нашем народном театре «Вдохновение» состояла. Играла даже в «Дяде Ване», и на областном смотре мне дали диплом второй степени. А теперь кастрюли, кастрюли… Идти на поклон к э т и м! Уж насмотрелась я на них!
   И она погрозила оконным занавескам своим жилистым кулаком. За занавесками было черно, но она знала, что в черноте этой громоздятся по Суржевской горе игрушечные домики гигантских размеров, а в них неизвестность, и чужие капризы, и чужие кастрюли.
   Слезы текли из Зининых глаз двумя волнистыми потоками. Ее салфетка стала совсем темной и мокрой.
   Самоваров застенчиво ерзал на стуле.
   – Не расстраивайтесь так! Все образуется, – бормотал он. – Я уверен, Галина Павловна сказала много лишнего под влиянием минуты. Я сам видел, как она пила здесь коньяк – не менее двухсот граммов без закуски приняла. Она и меня угощала. Была в прострации и сама не помнила, что говорила!
   – Вы не знаете Галку, – давилась слезами Зина. – Если что она в башку себе вобьет, ее не остановишь. И вечно-то ей кажется, что жизнь ее обделила, что пахала она как лошадь. Только и слышишь: «Женщине надо любить себя и холить». Где это она пахала? Она и знать не знает, как пашут!
   Арик вскочил:
   – Тетя Зина! Эта так называемая родственница не стоит твоих слез. Да пропади она пропадом! Проживем как-нибудь. Квартирку снимем в Нетске, в Березовой Роще – там хрущобы, там недорого. У меня хорошее дело в руках. Квалифицированные тамады сейчас востребованы! Друзей у меня уйма – вот хоть Николай Алексеевич, да? Проживем! Мы будем работать и еще посмеемся над тем, как плакали сегодня и огорчались. Да! Пора уйти, наконец, из этого дурацкого палаццо! Уйти от самодурки, которой жалко колбасы и икры. Вечно куском хлеба попрекает! Уйдем и будем свободны!
   Самоваров смутился и даже слегка покраснел: эта сцена напомнила ему что-то совсем недавно виденное по телевизору, в каком-то фильме. Однако Зина рыдать перестала. Она прижалась мокрым лицом к тощему Арикову животу и прошептала:
   – Дорогой мой, чудесный мальчик! Я верю в тебя. И всегда верила! Да, все будет хорошо…
   Чувствуя себя лишним, Самоваров поднялся со стула. Как «Дядю Ваню» умеют играть в Ушуйске, он уже понял. Хорошо играют, с душой, с полной верой в предлагаемые обстоятельства. Тем более что обстоятельства соответствуют…
   Самоваров был уже в дверях, когда Арик вдруг тряхнул кудрями:
   – Ух, попадись мне та сволочь, что укокошила дядю Сашу! Сколько всем из-за этого расстройства! Да и человека жалко, дядю Сашу. Ну, сволочь, попадись – порву этими самыми руками!
   И он показал тетке и Самоварову, как будет рвать сволочь. Нечто подобное сулила убийце и Галина Павловна. Однако ее угрозы выглядели серьезнее, потому что ее большие крепкие руки размером и мощью намного превосходили бледные конечности Арика.
   – По-вашему, Аристарх, кто застрелил вашего дядю? – спросил вдруг Самоваров.
   Арик опустил руки и задумался.
   – Кто? Да черт его знает! Кто-нибудь из господ бизнесменов, я думаю. Все они барыги, криминал – это уж медицинский факт. Я бы поставил на Лундышева.
   – Почему?
   – Потому что вообразить эту кошмарную розовую слониху с пистолетом в руках не могу. Да и Лундышев недалеко от нее ушел – квашня. А Люба трусиха, выстрелов боится.
   – Откуда вы знаете?
   – Я как-то вел у них в «Сибмасле» корпоратив. Сценарий назывался «Остров сокровищ», вот и пришлось кое-кому стрелять из игрушечных пукалок с вонючими пистонами. Люба тогда от страха чуть под столы не лезла. Я сам пальбу не люблю, так что это понимаю.
   – Вы с ней давно знакомы?
   – Говорю же, корпоратив у дяди Саши вел, тогда и танцевал с ней пару раз – горячая девочка, хотя с виду тихоня. Кажется, у дяди с ней что-то тогда было. Не подумайте, ничего серьезного! Так, пустяк – он иногда позволяет себе оторваться. Он эту Любу даже сюда привозил. Тетя Галя тогда липосакцию делала – помнишь, теть Зин? Как раз май – июнь. Два месяца – максимум дядиной расслабухи. Больше ни-ни – тетя Галя быстро надает по затылку. А Люба как раз в дядь-Сашином вкусе, он черненьких предпочитает. Предпочитал… Господи, я и забыл, что он мертвый!
   – Ой, за что это все нам? Жили не тужили, и вот… Знать бы, кто этот проклятый убийца, – вздохнула Зина, все еще красная лицом. – Чтоб ему сию минуту провалиться там, где стоит!
   Она суеверно прислушалась, но в доме все было тихо.

   Глава 10
   Парад никудышных стрелков

   24 декабря. 01.20. Суржево. Дом Еськовых. Бильярдная.
   – Нет, Колян, ничего не прояснилось. С чего ты взял, что домработница и племянник ни при чем? – угрюмо спросил Стас.
   Они устроились в бильярдной. Самоварову было здесь легче и спокойней, потому что пахло знакомым – деревом, лаком, комнатным теплом. К сожалению, и раздавленными алявдинскими бычками.
   Стас говорил сквозь зубы. Он устал. Ночь как раз сгустилась до непроглядности и той гипнотической глубины, когда замертво валится в сон все живое.
   Сон сошел и на суржевский особняк, издали похожий на Вестминстер. Совсем стало тут сумрачно, глухо, мертво. Впрочем… Самоваров прислушался. В соседней кальянной на восточном диване сладко посапывал Тошик. Он мог бы уехать домой, но ему было интересно, не отыщет ли хитроумный Самоваров убийцу к утру. Разве не так всегда бывает в детективах?
   Рядом с Тошиком, на соседнем диване, устроился Алявдин. Перед тем как заснуть, он долго рассказывал дизайнеру, что он чувствовал, когда бард начал его душить. Выяснилось, что душили его и прежде. Последний раз случилось такое в прошлом июле – набросились недовольные заказчики, когда он расписывал сауну «Афродита». Всего же попыток своего удушения Алявдин вспомнил не менее десятка. Заболтавшись, старик остался в кальянной: не нашел в себе сил добрести до каморки Сереги.
   Впрочем, там у моменталиста завелся конкурент – Игорь Петрович Стрекавин. Вытрезвление барда доверили именно Сереге, как человеку бывалому и физически крепкому.
   Исполнительный Серега сразу взялся за дело. Он принес с террасы в ванную ковш особо холодной воды, достал массажное полотенце цыплячьего цвета, но на ощупь неприятное, как наждак. Бард к тому времени сложился калачиком на полу. Он спал. Серега легко подтащил некрупного Игоря Петровича к умывальнику, окатил его голову из ковша, растер полотенцем. Неизвестно, стал ли бард от этих мер трезвее. Он продолжал спать и только во время растирания пытался укусить полотенце.
   Закончив процедуры, Серега отнес Стрекавина к себе в комнатку, на алявдинский диванчик. Там лежал еще в головах измызганный пиджачок монументалиста, а в ногах – несколько алявдинских пепельниц, ловко смоделированных из ватмана.
   Теперь Серега и сам мог соснуть. Прежде чем лечь, он сходил к громадному термометру на террасе. Алая кровь термометра заметно стыла в длинной стеклянной жиле: мороз катил к двадцати. Серега вздохнул и открыл дверь. Мамай тут же втиснулся в коридор, шурша холодной шерстью и попискивая притворным щенячьим голоском. «Сюда, б…!» – ласково шептал Серега. Он подталкивал Мамая в нужном направлении, чтобы пес не вздумал лезть в будуар, а скромно залег в прачечной – обиталище социальных низов.
   Рядом с прачечной, в своих каморках, угомонились к этому времени Зина и Аристарх Жебелев. Спалось им плохо, но спалось.
   А вот на первом этаже было совсем пустынно. Одна Люба Ажгирей прикорнула в столовой на диванчике, накрывшись норковой шубкой. Длинные Любины ноги под шубкой не вполне умещались, даже если их как следует поджать. Люба поминутно просыпалась и проклинала майора Новикова, который вместо того, чтоб отпустить ее домой, как Аллу Федоровну и Лундышева, сказал, что имеется к ней еще пара вопросов.
   А вот Димона Можжина отоспавшийся всласть Витек давно отвез в город.
   На верхнем этаже свет горел только в одном окне. Галина Павловна не смогла остаться на ночь там, где был убит ее муж, и заняла гостевую спальню. Здесь все было голубое. Этот цвет напоминал не о страшном вечере, только что пережитом, не о неподвижном теле и окровавленной подушке, а о Ментоне. Впрочем, море там не голубое, а скорее зеленое… Галина Павловна в белой атласной пижаме сидела на кровати. Она уже в сотый раз погружала щетку в свои черные волосы. Смотрела она прямо перед собой и никак не могла моргнуть: горячие и сухие глаза не слушались. И руки не слушались, и мысли не слушались. Все, что было всегда понятно и управляемо, выскользнуло, вырвалось на свободу и стало ужасно. Ничего теперь нельзя поправить, даже если рассердиться изо всех сил…
   Ночь прояснилась. Появилась луна, которой не видели уже неделю, потому что тучи никак не расходились. Сейчас луна стояла высоко и сияла изо всех сил. Ее молочно-белый круг казался вычищенным, новеньким. И звезд высыпало много. Свежие сугробы неистово искрились. Лунный свет заливал Суржево – сильный, зимний, белый свет, без капли жизни. Он широко лился в окна мансарды (Санька, как всегда, забыл задернуть шторы), прямо на громадную итальянскую кровать, в которой спали трое – Санька, Алиса и Дэн. Их неподвижные лица были беспечны и невинны, а тела, не поделившие одеяло, наги. Длинные волосы Алисы путаным веером распластались по подушке, закрытые глаза странно темнели на бледном лице – этой ночью она хотела остаться красивой и потому не умылась. Друзья спали спокойно, детски закинув друг на друга кто непослушную руку, кто ногу. Бессонный черный рэпер скалился со стены, но он был бумажный, нестрашный.
   Не спали во всем доме только Стас с Самоваровым.
   – Думаешь, домработница с племянником ни при чем? – сомневался Стас.
   – Конечно, – подтвердил Самоваров. – Они тут неплохо устроились, пригрелись. Теперь хозяйка грозится дом продать и уехать за границу.
   Может, она и не уедет никуда, но бедные родственники в панике. Проклинают убийцу – нарушителя их спокойствия. Вполне искренне, на мой взгляд.
   – Это все твои эмоции и симпатии. Теоретически-то у них была возможность укокошить Еськова!
   – Зину я сразу отметаю – коллекционный пистолет не в ее характере. Если б она и убила кого-то, то разве скалкой, в пылу гнева. Или какой-нибудь отравы подсыпала в борщ. Хотя где сейчас домохозяйке добыть яду? Цианиды к продаже запрещены.
   – Зато других химикатов в магазинах полно, – не согласился Стас. – Травят же чем-то тараканов, моль, блох. Уксус опять же существует, гель для мытья окон, пятновыводители…
   – Размечтался! Еськов все-таки был застрелен.
   – Черт, точно… Это в сон меня клонит! Где носит Рюхина? Звонил недавно, говорил, что нашел важного свидетеля. Теперь идут сюда. Долго что-то добираются – в сугробе завязли, что ли? Домой хочется до чертиков… Коля, не обижайся! Я с тобой согласен: эта тетка в фартуке побоялась бы взять в руки пистолет. А вот племянник довольно бойкий!
   – Он тогда сидел внизу с Можжиным и пил пиво.
   – И ни разу отлить не выскакивал?
   – Выскакивал, и не раз. Туалет здесь, в подвале. Я сам, когда работал, видел и Арика, и того телевизионщика, что без бороды. Оба бегали в сортир. А вот бард не бегал.
   – Родня всегда подозрительна.
   – Почему? Наследство? Тогда это чисто английское убийство – у нас пока не принято отпи сывать что-то прислуге и седьмой воде на киселе.
   – А личная неприязнь?
   – Согласен, бедные родственники вряд ли обожали своих покровителей. Только больше досаждала им Галина. А она жива и собирается досаждать далее. Нет мотива у Зины и Жебелева!
   Стас покачал тяжелой головой:
   – Тебя послушать, так ни у кого мотива нет. Или есть у всех и каждого. На нуле мы с твоей психологией! Вроде бы узнали многое и про бизнес, и про личную жизнь, а на нуле. Вот тебе и преступление страсти! А какой именно страсти? Давай гони свой фрейдизм! Жил-был господин Еськов – богатый, незлой, нежадный, здоровый как бык. И что же? Кто-то его так невзлюбил, что взял и замочил. Этот кто-то сейчас в доме. Кто?
   Самоваров молчал. Он чертил на подвернувшемся листке кружочки и квадратики. Карандаш был у него ровно очинен, с кончиком-иголкой. В кружочках и кубиках стояли имена и инициалы, но ясности в мысли это не вносило. Кому Еськов мешал? Супруге, которая похожа на перезрелую амазонку и отлично стреляет? Как же, помешаешь такой! Она жила в свое удовольствие и делала что хотела. Сын Санька? Может, отец его в средствах ограничивал? Мечтал же он выиграть квартиру по радио! Недальнего ума переростки бывают скоры на расправу. Но у Саньки, как давно заметил Самоваров, руки не оттуда растут. Он то и дело роняет посуду и часто рубашки навыворот надевает. Убийство же совершено аккуратно, все отпечатки вытерты, следы заметены. Санька бы так не смог. Тогда кто? Толстая дама в розовом? Заместитель Лундышев? Кто же?
   Стаса одолевали собственные тяжкие думы – о непосредственном начальстве. Он вовсю чертыхался:
   – Проклятый Копылов с его личными просьбами! Мечтал сегодня отоспаться, а тут на тебе. Голова ватная, как эта подушка… Слушай, Колян, бросай свои геометрические фигуры. К черту семью покойного, к черту его счастливый брак и выгодный бизнес. Возьмемся с другого конца!
   – С какого?
   – С того, что можно руками пощупать, – с пистолета. В этой компании нам надо найти достаточно умелого стрелка. Причем такого, кто смог бы быстро отыскать нужное оружие и чисто сделать дело.
   Самоваров устало закрыл глаза:
   – Мы этим уже занимались, забыл? Самыми негодными киллерами мы сочли домработницу и толстую бухгалтершу. Телеоператор тоже не годится – с Еськовым до сегодняшнего дня он никак не пересекался. Да и сегодня они тоже разминулись. Никто из близких и коллег Еськова никогда не слышал про Можжина. Это Арик-понтярщик его позвал.
   – Допустим, оператор не при делах, – согласился Стас. – А другие? Продолжай!
   – Какую картинку имеем на момент преступления? Оператор пил пиво с тамадой, я сам их гогот слышал. Охранник скреб снег. Дизайнер добивал петарды. Монументалист спал.
   Самоваров замолк и сам себе улыбнулся:
   – Красиво излагаю, правда? Прямо страничка из букваря получилась! «Толя пел, Борис молчал, Николай ногой качал». Кто у нас еще остался? Бард Стрекавин. Его выход из-за печки, его признания говорят об одном – не тот это человек. Претензии к Еськову он имел, но в доме первый раз, найти ключ от шкафа с коллекцией не мог. А вот члены семьи и гости…
   – Именно! Гости! – оживился Стас. – Еськов любил показывать свою коллекцию гостям. К тому же он ездил на охоту, брал кое-какое оружие на пикники – по банкам они в лесу сдуру палили. Теперь вопрос: кто из сегодняшних гостей бывал на этих охотах и пикниках? Кто стрелял из оружия Еськова и раньше? Стрельбы в лесу никто в упор вспомнить не хочет, я спрашивал. Божатся, что сроду оружия в руках не держали.
   – Узнать это проще простого – надо спросить у Сереги. Он хозяина в таких случаях сопровождал и за оружием присматривал.
   – Тогда чего мы тут сидим?

   Серега только что лег. Но сначала он подошел на цыпочках к спящему барду, поправил одеяло. Игорь Петрович видел уже седьмой сон. Он блаженно свистел носом на вдохе и чмокал губой на выдохе. Серега порадовался за него и занял свою кровать. Спал он всегда хорошо – чутко, но крепко и при включенном свете.
   Как только он закрыл свои зоркие невыразительные глаза, по коридору затопотали. На пороге появился майор, следом за ним Самоваров.
   – Пара вопросов есть к тебе, гражданин Иванов, – сообщил майор.
   Серега с армейской невозмутимостью вылез из кровати. На вопросы он отвечал охотно, но слишком скупо. Если опустить из его речи непечатные выражения, можно было в общих чертах уяснить картину огневых утех покойного Еськова. Не хватало в этой картине красочных деталей, но суть была ясна.
   Из Серегиного рассказа выходило, что Еськов очень любил оружие, и любил органически, как всякий мужчина крутого нрава и зрелых, далеких от баловства лет. Солидное сложение Александра Григорьевича гарантировало серьезность его страсти. Никакого бахвальства, никаких воинственных истерик: Еськов был скорее стрелок, чем охотник. К убиению зверей и птиц его душа не лежала.
   Серега и сам любил всякую живность. Он опекал Мамая и прикармливал голубей, когда стриг усадебные газоны. Недавно в каком-то закоулке бездонного еськовского подвала завелась ласка, и Серега саботировал ее отравление, несмотря на грозные приказы Галины Павловны. Еськов тоже один раз видел ласку и умилился. Теперь Серега это умиление понимал как завет покойного и поклялся сохранить жизнь зверя любыми средствами.
   Правда, по словам Сереги, гуманный Еськов все-таки частенько выезжал на охоту с друзьями-бизнесменами. Статус обязывает! Именно друзья подарили Александру Григорьевичу чучело медведя, которое теперь пылится в холле с зонтиком в когтях. Однако ни одного из этих друзей-охотников сегодня в доме не было.
   Коллекция оружия – совсем другое дело. Ею Еськов гордился больше, чем всеми медалями и премиями, полученными на кисломолочных фестивалях. Даже титул «Йогурт года» не был ему так мил, как безобразная на вид винтовка системы «Бердан I», которую он раздобыл совсем недавно. Посторонние к заветным шкафам не допускались. Ключи хотя и не прятались в сейф, но чужие руки к ним не прикасались. Взять пистолет мог только человек, которого не раз допускали к коллекции.
   Кто этот человек?
   Серега почесал бритый затылок.
   Санька? Да, он любит шум и пороховой дым. Но стреляет он скверно и предпочитает шутихи и петарды. Николай Алексеевич прав: неумеха он первостатейный, вечно все роняет, давит и рвет. Любая вещь в его руках портится и по неизвестным причинам отказывается служить. Когда он запускает петарды, Сереге приходится за ним присматривать. Дерзко и гладко совершить преступление, да еще замести следы вместо того, чтоб наследить, как стадо коров, Еськов-младший не способен.
   Галина Петровна? Да, стреляет она отлично – глаз-алмаз, глаз-бурав, глаз-дрель. Серега этого глаза побаивается: однажды, когда он набрался нахальства и вынес, не сморгнув, несколько тяжелых взглядов хозяйки, его на другой день всего обкидало чирьями. Где хранятся ключи от шкафов с оружием, она знает. Правда, баловаться с пушками не любит. Да и зачем ей стрельба под Новый год? Она чемоданы собрала, спит и видит себя за границей.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 [13] 14 15 16 17 18 19 20 21

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация