А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Оракулы перекрестков" (страница 20)

   Глава 17

   «Подумаешь, полоумный старикан! Подумаешь, голова в банке!» – уговаривал себя Бенджамиль Мэй, шагая вдоль обочины тротуара.
   От пережитого испуга хмель почти без остатка улетучился из его головы, а вечерняя прохлада постепенно утихомирила готовый сорваться в тартарары рассудок. Бенджамиль уже почти убедил себя в том, что нет ничего ужасного в какой-то там заспиртованной голове. Более того, он понимал, что лучше всего вернуться к дверям храма, где его должен искать человек, посланный Максудом, но непослушные ноги продолжали нести его прочь. Куда угодно, только бы подальше от безумного старикашки, подальше от искусственных членов, от головы в банке. И он бездумно продолжал идти навстречу сгущавшимся сумеркам, пока позади не раздалось нарастающее гудение мотора. Какая-то машина быстро нагоняла Бенджамиля. На мгновение у него возникло желание броситься наутек, но он справился с секундной слабостью и ни на йоту не ускорил шаги. Раздался знакомый гудок, Бенджамиль оглянулся и сначала увидел залепленные скотчем фары, потом улыбающуюся физиономию Джавида с сигаретой в зубах.
   – Хорошо, что я тебя нагнал, – распахивая дверцу, сказал Джавид. – А то Макс с меня шкуру бы спустил к долбаной матери. Садись скорее.
   Бенджамиль залез на сиденье, и они сразу тронулись. Желтоватый уютный свет фар прыгал по глубоким асфальтовым трещинам. Сумерки вокруг как-то сразу сгустились, и Бенджамиль, почти успокоившись, думал: экая важность – голова в банке. Джавид весело крутил руль и говорил, не выпуская из зубов жеваную сигарету:
   – А я, как Макс приказал, сначала заехал в храм. Девки Господние возятся с преподобным, преподобный напричащался так, что одной ногой уже на пресветлой радуге, лыка не вяжет абсолютно, о мирском говорить не может, зато всякие пророчества из него так и валятся. Девки мне говорят: «Он ушел уже навроде». Ну, я за руль. По какой дороге ехать, думаю. – По короткой или по длинной? Кинул монету – вышло по длинной. Вот тебя и догнал. Пособил, значит, Господь! А ты, пульпер, еще тот оттопырок! По Алихаусу ходить в буфовском трэнчике! Святая Богоматерь! Хорошо, что я тебя догнал…
   Бенджамиль слушал, улыбался и думал о том, что он вообще не знал, в какой стороне находится дом Максуда. А еще он думал, что заспиртованная голова – в сущности, пустяк.
   Джавид остановил машину возле трехэтажного дома, сплошь разрисованного крестами вперемешку с горящими машинами.
   – Вот этот подъезд, третий этаж, квартира номер одиннадцать, – сказал он, сплевывая в темноту и закуривая новую сигарету. – Курить будешь?
   Бенджамиль покачал головой.
   – Макс тоже редко курит, – сказал Джавид то ли с сожалением, то ли с завистью. – Ладно, бывай, Бен. – Он протянул руки традиционным крестом. – Максу не говори, что я опоздал, ладно?
   – Ладно, – пообещал Бен, пожимая крепкие ладони.
   Молодой ситтер хлопнул дверкой, бибикнул и укатил, а Бен вошел в хорошо освещенный подъезд, разрисованный все теми же крестами и машинами. Он поднялся на третий этаж, у двери номер одиннадцать остановился, по привычке поискал глазами панель интеркома и, не найдя, постучал костяшками пальцев.
   – Входи! – крикнул изнутри голос Максуда.
   Бенджамиль толкнул дверь и вошел в просторную неприбранную комнату с высоким потолком. Максуд в пыльных ботинках возлежал на смятой постели. Он курил, задумчиво выпячивая подбородок. В комнате пахло затхлостью и табачным дымом. При виде Бена Максуд радостно улыбнулся и привел себя в вертикальное положение.
   – Ну наконец-то! – сказал он. – Я уж думал, преподобный тебя в церкви оставил причащаться. Кстати, никогда не стучись в двери, здесь это не принято. У нас закрывают двери, только когда хотят потрахаться, да и то не всегда.
   Максуд хохотнул и быстро поднялся на ноги. Подойдя к столу, заставленному грязной посудой, он ткнул дымящийся окурок в одну из тарелок.
   – О чем толковали с преподобным?
   – Да так, – уклончиво ответил Бен. – О каком-то разрушителе, о хаосе, о зачатом на востоке солнце, которое почему-то всходит на западе.
   Максуд удивленно приподнял брови.
   – Про солнце и хаос – это из Великого Откровения, – сказал он, быстро взглянув на товарища. – Кое-кто думает, что это сказано про русских из Байкальской Автономии, вроде как именно они затеют великую свару.
   – Они ж сейчас смирные, – с сомнением сказал Бен. – Сидят в своей Сибири, никого не трогают. Чайники их здорово поприжали.
   – Вот уж не знаю. – Максуд ухмыльнулся. – Сам я с русскими не встречался, но яфат несколько раз проворачивал с ними дела, он и еще Салех Мышеловка. И оба они говорят, что им пальца в рот не клади, откусят по локоть. Русские давно интересуются перспективными разработками в военной сфере. Так что насчет подлянки у них не заржавеет.
   – Кинуть подлянку, – задумчиво повторил Бен. – Может быть, ты и прав… Кинуть подлянку чайникам…
   В голове вертелось что-то важное, что-то созвучное со словами Макса, какое-то совсем недавнее неуловимое воспоминание.
   – И чем же кончилась ваша беседа? – с интересом спросил Максуд.
   Бен пожал плечами:
   – Да так… он меня благословил, и я… – Бенджамиль едва не сказал «пошел», но вовремя спохватился, – и тут Джавид приехал.
   Максуд кивнул с самым серьезным видом:
   – Выпить хочешь?
   – Не помешает, – неожиданно для самого себя сказал Бен.
   Максуд порылся на столе, выбрал пару стаканчиков и достал из кармана плоскую блестящую фляжку. В этот раз жидкость была не коричневой, а прозрачной и пахла остро и терпко. О первого глотка у Бенджамиля перехватило дыхание, на глаза навернулись слезы. От второго глотка потеплело на сердце, а от третьего голова под креслом пророка начала действительно казаться чем-то неважным. Максуд похлопал Бена по плечу:
   – На вот, закуси. – Он протянул Бену плоскую жестяную банку, предварительно выхватив из нее пальцами серый блестящий пластик.
   В банке плотным полукольцом лежали ломтики консервированной рыбы. Весьма дорогое лакомство. Хотя для Максуда консервированная рыба, похоже, не являлась чем-то особенным. Бенджамиль огляделся в поисках вилки, не нашел ничего подходящего и по примеру своего фатара полез в банку пальцами.
   – Час назад я был у яфата, – говорил Максуд, с наслаждением двигая челюстями. – Он объявляет большую войну с Кабуки. Теперь, когда дело сделано, я могу говорить об этом прямо. Кабуки в последнее время начали часто становиться на нашей дороге, теперь им п…ец. Я не могу посвящать тебя во все тонкости политики, но в десять яфат ждет нас на военном совете. Ты тоже приглашен, и мы уже слегка опаздываем.
   Мэй едва не подавился пряным волокнистым кусочком.
   – Макс, какого черта?! – от волнения Бенджамиль заговорил на цивильном. – Что я буду делать на совете? Что я буду там говорить? Я не хочу ни на какой чертов совет!
   – Говори на арси, – строго сказал Максуд, – и не поминай черта, у нас не принято грубо выражаться. Я шучу про совет. На самом деле там будет вечеринка, светский раут («светский раут» Максуд сам сказал на цивильном и улыбнулся). Яфат срочно собирает у себя всех па́чей и диспетчеров. Будет, как всегда, выпивка и угощение, а между выпивкой и закуской чирки поговорят о предстоящей войне, так, в общих чертах. Яфату я сказал, что ты Бентли и мой фатар, само собой, он захотел тебя увидеть. Совсем необязательно, что Бентли вмешаются в нашу ссору с Кабуки, вмешиваться в войну двух семей даже неэтично, но Бентли наши друзья, и это никогда не лишне подчеркнуть. Так что доедай рыбу, а я посмотрю для тебя одежку поприличней. Не идти ж тебе к яфату выряженным в трэнчик с драными карманами.
   Раскидывая ногами в стороны валявшиеся на полу стулья, Максуд двинулся в соседнюю комнату. Скоро он вернулся с охапкой разнообразной одежды.
   – У нас, похоже, один размер, – сказал он, сваливая свою ношу на кровать и выуживая из пестрого вороха сорочку, разрисованную, будто стена в подъезде.
   – А это обязательно? – уныло спросил Бенджамиль.
   – Обязательно, обязательно. Снимай свое отрепье.
   Понимая, что Макс, наверное, прав, Бен снял с себя куртку.
   – И рубашку снимай! – распорядился Максуд. – И брюки!
   Бенджамиль согласился поменять рубашку, но брюки отказался снимать категорически. Ему жутко не хотелось надевать ни клепаные лосины, ни бесформенные шаровары в полоску, ни блестящие штаны с огромными карманами на коленях. Кроме того, собственные брюки вдруг стали казаться ему последним бастионом между Сити и Бенджамилем Мэем. В конце концов Максуд был вынужден согласиться с тем, что Беновы брюки выглядят достаточно прилично для светского раута и что они практически не запачканы.
   Перебрав все варианты, Бен остановил свой выбор на свободном синем френче с золотой вышивкой на спине, а из предложенных рубашек выбрал черно-желтую, изукрашенную множеством шестиногих жуков с блестящими точками вместо глаз. Максуд в целом одобрил его выбор.
   – Скромно, но со вкусом, – сказал он, усаживаясь на кровать. – А это что у тебя? Амулет?
   – Амулет, – подтвердил Бен, поспешно застегивая рубашку с жуками.
   – Никогда не замечал, чтобы корпи носили амулеты, – задумчиво сказал Максуд. – Ну и как? Помогает?
   – Помогает.
   – Значит, хороший амулет. Эй! Погоди секунду! – Максуд вытащил из-под стопки одежды обмотанный ремнями треугольный чехол. – Последний штрих. Разведи-ка руки.
   Бенджамиль послушно поднял руки, а Максуд принялся сноровисто затягивать ремни, прилаживая чехол на левый бок. Закончив работу, он взял со стола Бенов пистолет и вложил его в кобуру, потом отступил назад, удовлетворенно любуясь своей работой.
   – Что это? – спросил Бен, недоверчиво разглядывая сооружение из плотного пластика под своей левой подмышкой.
   – А что? Хороший поддырник! – Максуд улыбнулся. – Настоящему ситимену не пристало таскать дыру за брючным ремнем.
   – Непривычно как-то, – пробормотал Бен.
   – Носи, фатар, и не ежься, – сказал Максуд, поправляя кобуру. – Маленький подарок. На память.
   Если френч и рубашку Бенджамиль воспринял как должное, то светло-желтый, приятный на ощупь поддырник подействовал на него странным образом. Ему сразу стало казаться, что просто необходимо сделать Максу ответный подарок. Но у него ничего не было, кроме пистолета и оракула. Дарить пистолет было бы невероятно глупо. А оракул… Чуткий Максуд не позволил сомнениям Бена перерасти в опасную уверенность. Ткнув названого брата кулаком в живот, он заявил, что никаких отказов не примет и что если Бен не хочет нанести ему смертельное оскорбление, то Бен заткнется, будет носить ствол в кобуре и поминать фатара добрым словом. И не надо никого благодарить, это в Сити не принято. Бенджамиль вздохнул, но, что возразить, не нашелся.
   – А что я буду говорить на этом драном совете? – спросил он, с безотчетным удовольствием прикасаясь к висящему под мышкой пистолету.
   – На совете? Да ничего особенного тебе и не придется говорить. Ну… представлю тебя яфату, познакомлю с десятком-другим пульперов…
   – А что, если меня спросят, что я делал в буфере или как туда попал?
   Максуд засмеялся.
   – Ни один ситтер, имеющий хоть какое-то представление о шарафе, не станет задавать таких дурацких и позорных вопросов, – сказал он, с интересом разглядывая Мэя блестящими глазами. – Если был, значит, по делу. Если попал, значит, через норку.
   – Через какую норку?
   – Ты думаешь, Бентли бегают докладывать мне, по каким каналам ходят в буфер? – Максуд восторженно покрутил головой. – Ну ладно! Значит, так. Бентли контролируют территорию юго-восточных ворот, по-моему, где-то там неподалеку у них есть нора. Тем более, что ты позавчера действительно был у юго-восточных и место себе представляешь. Если кто спросит, смело говори про юго-восток, а будет совать нос дальше – посылай к черту.
   – К черту нельзя, – серьезно сказал Бенджамиль. – У вас в Сити это дурной тон.
   Максуд опять засмеялся.
   – Главное, не мельтеши, – сказал он ободряюще. – Очень может быть, у меня получится переправить тебя в аутсайд нынешней ночью, сразу после совета.

   Через десять минут приятели, торопясь, шли по скудно освещенной улице. Они уже изрядно припозднились, но из объяснений Максуда Бенджамиль понял, что резиденция яфата располагается где-то совсем недалеко, буквально в десяти минутах хорошего хода. Кроме того, Макс утверждал, что не помнит ни одного военного совета, который бы начался вовремя.
   Осенние слоистые сумерки давно сменились самой настоящей ночью. Небо висело над головой, пробитое тысячей булавочных ударов. В аутсайде и в «воротничке», где всегда много фонарей и световой рекламы, почти никогда не видно звезд, и Бенджамиль, рискуя запнуться, задирал голову к небу, любуясь недосягаемыми светилами. А может, и правда, думал он, никакие это не шары раскаленного газа, а просто маленькие дырочки в гигантской черной чаше, которой закрывается сверху наша плоская планета? Быть может, те, кто придумал эту чашу, наковыряли в ней дырок, чтобы было удобнее следить за нами, ничтожными? Чтобы никто не увидел их лиц, они опускают чашу, плотно прижимают ее края к краям мира, потом прижимаются носом к ее гладкой холодной поверхности и часами глядят вниз.
   Вокруг было тихо, только каблуки ботинок звонко стучали по асфальту, да вдалеке все отчетливее звучала напористая громкая музыка.
   По мере приближения к дворцу яфата музыка становилась все громче. На дороге начали попадаться фонари, обвешанные целыми гроздьями люминофорных пластин и похожие на диковинные деревья. Ни о какой темноте и тишине речи уже не шло. Когда Максуд и Бенджамиль подошли к высокой, рыжей от ржавчины ограде, какофония звуков била по ушам, а куски светящихся пластинок были повсюду: на ажурных завитках покосившихся ворот, на ветках кустов, на обочинах дорожек, на изъеденных временем колоннах.
   Упоминая о резиденции своего яфата, Максуд говорил слово «пляца», что буквально обозначало очень хороший и большой дом, но то, что предстало перед глазами Бенджамиля, действительно полагалось называть дворцом. Старое здание стояло посреди большого, запущенного и грязного парка; когда-то давно оно блистало настоящей роскошью, да и сейчас все еще выглядело впечатляюще. Центральная часть с колоннадой венчалась треугольным фронтоном и была освещена лучше, чем все прочее. Бенджамиль рассмотрел там даже какие-то лепные узоры, бегущие по карнизу. Два крыла, расходившиеся в стороны, терялись в непроглядной темноте парка. Верхушка фронтона тоже тонула во мраке. Центральная часть дворца была трехэтажной, но, судя по всему, это были очень высокие этажи. Бенджамиль даже представить себе не мог, кому и зачем могли понадобиться такие просторные помещения, особенно в старину. Высокая каменная лестница вела к террасе и колоннаде. На лестнице, прямо на широких ступенях, сидело и лежало с полсотни мужчин и женщин, и вообще возле дворца было весьма людно. Со всех сторон гремела и стучала музыка, издаваемая не одним, а сразу несколькими саундбластерами. Сбоку от мощенных каменной плиткой дорожек то тут, то там стояли на земле большие металлические бочки с продырявленными боками. В бочках, будто зверь в яме, ворочалось и трещало живое оранжевое пламя. В беспокойстве нерастраченной ярости оно гудело, сыпало вверх искрами, горячими жадными языками пыталось лизать лица склонившихся над ним людей и нижние ветки сухих деревьев. Вокруг бочек курили, танцевали, пили прямо из бутылок, целовались, щупались, держали над огнем какие-то палочки или просто сидели кружками на корточках, время от времени разражаясь взрывами пьяного смеха. С правой стороны парка слышались заглушаемые громкой музыкой стоны и вскрики – там кто-то любился исступленно и неистово. Слева все было достаточно целомудренно. Там, в глубине парка, виднелась освещенная прожектором площадка, на которой Бенджамиль, к немалому своему удивлению, разглядел пару прыгунов – красный и бежевый, а поодаль, на границе тьмы и света, еще один, неопределенного цвета. Кто-то звонко кричал под музыку, пытаясь подражать исполнителю стиля «стробо». Сыпался женский смех.
   Максуд и Бенджамиль сложной траекторией двигались сквозь пестрый шумный хаос. Максуда то и дело окликали какие-то люди, он махал рукою, смеялся, что-то отвечал на ходу. Миновав последние огненные бочки, они наконец добрались до лестницы и стали быстро подниматься наверх. Макса здесь тоже узнавали, здоровались, спрашивали, как дела, раздвигались, освобождая дорогу.
   Добравшись до самой верхней ступеньки, Бен остановился и поглядел вниз. Максуд потянул его в глубь террасы, к одной из широких двустворчатых дверей с фрамугой.
   – Что они празднуют? – спросил Бен, оборачиваясь.
   – Войну с Кабуки. – Максуд засмеялся. – Считай, что это преддверие военного совета. А вообще, здесь частенько бывают подобные толкушки. Толочься любят все, особенно если яфат угощает. Пошли, нас ждут.
   Прямо на остекленной двери был нарисован разлапистый крест, а фрамугу пересекала надпись, сделанная франглийскими буквами: «С нами Бог!» Внутри просторного вестибюля, перед лестницей с побитыми балясинами, стояли несколько мужчин в дефендерах и с короткоствольными автоматами на ремнях. При виде Максуда они расступились в стороны. Макс хлопнул кого-то по плечу, кому-то подмигнул и побежал наверх. Бен старался не отставать. На ходу он думал, что мужчины в вестибюле – это, наверное, охрана, и еще думал о том, что у него под мышкой висит внушительный ствол, до которого охране, видимо, нет никакого дела. «Странные люди, странная логика, – думал Бен, прыгая со ступеньки на ступеньку. – Или их яфат настолько смел, или настолько глуп, или настолько популярен? Ничего я не понимаю в этом чертовом Сити».
   Второй этаж оказался освещен гораздо хуже, чем первый.
   – Яфат не любит яркого света, – объяснил Максуд, увлекая Бенджамиля через полутемную залу к приоткрытой двери, из-за которой слышались оживленный гомон и неразборчивые выкрики.
   Бенджамилю сделалось страшно. Ему вдруг показалось, что там внутри жуткое пиршество полумифических каннибалов. Представились слюнявые пасти с клыками, размалеванные чудовищные маски, черная человеческая голова на блюде, но дверь раскрылась, и Бен увидел перед собой высокий и длинный зал, мало чем отличавшийся от предыдущего. Света было действительно маловато. Верхнее освещение не горело, и вся громада необъятного помещения освещалась какими-то жалкими настольными ночниками, впрочем, собравшуюся публику это совершенно не смущало. Между столами, расставленными в две линии и сдвинутыми по три-четыре штуки вместе, толкалось человек двести. По яркости пестрых костюмов, по экспансивности выкриков и хохота эта компания почти не отличалась от той, которая веселилась в парке. Разве что прямо на полу никто никого не имел.
   Максуд, волоча за собой Бена, напористо двигался вперед. Лавируя между пьющими и орущими вождями семьи Чероки, отвечая на приветствия, обещая выпить чуть позже, он пристально зыркал по сторонам, словно выискивая кого-то среди шумной толпы. Примерно на середине зала он встал, вытянув шею, огляделся по сторонам и, похоже, не найдя того, кого как тщательно высматривал, потянул Бенджамиля к ближайшей четверке столов.
   – Вот, – сказал он, приближая свою голову к голове фатара. – Стой здесь, ешь, пей, общайся. Я скоро, – и растворился в толпе.
   Оставшемуся в одиночестве Бенджамилю стало не по себе. Но, постепенно сообразив, что на него никто не обращает внимания, он совершенно успокоился, даже принялся осматриваться по сторонам. Гулянка во дворце яфата все же отличалась от гулянки под окнами вокруг огненных бочек. Если внизу веселилась преимущественно молодежь, то здесь средний возраст присутствующих колебался от тридцати до пятидесяти и даже старше, просто яркие, крикливые костюмы с первого взгляда скрадывали возраст, прятали морщины, скрывали лысины, да и развязное поведение пожилых мальчишек вносило свою лепту в хитрый обман зрения. Только приглядевшись повнимательнее, Бен понял, что подавляющему большинству из подвыпивших юношей уже давно минуло девятнадцать.
   Стульев в зале не было вовсе, и вся шатия-братия пила и закусывала стоя. На столах, застеленных темными неопрятными скатертями, теснились ряды бутылок, блестели гладкими боками емкости с пивом, точно такие же, как в заведении Гансана Маншаля. Между бутылками и пивом, услужливо разинув жестяные рты, бесстыже демонстрировали свои консервные внутренности банки всевозможных форм и размеров. Между банками на плоских разовых тарелках горками лежали остывшие ломтики жареного мяса. Судя по запаху, настоящего жареного мяса. Рот Бенджамиля моментально наполнился слюной. Отыскав на столе пустую кружку, он нацедил в нее первого попавшегося пива, подхватил тарелочку с мясом и замер на месте. Со стола, с того места, что закрывало донышко тарелки, на него смотрел большой и задумчивый глаз. Бенджамиль машинально отхлебнул пива. Взяв с тарелки губами чуть пригоревший волокнистый мясной ломтик, Бен отставил тарелочку в сторону и принялся сдвигать банки и бутылки. Он расчистил квадрат размером с экран рабочего терминала. Прямо на скатерти было мастерски нарисовано пухлощекое, золотокудрое лицо ребенка, подпиравшего рукой маленький решительный подбородок. Покрытое трещинками изображение поражало удивительной реалистичностью. Это мало походило на картинки, украшавшие фасады домов и стены храма. Бенджамиль коснулся детского лица ладонью. Поверхность скатерти была шершавой и заскорузлой.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 [20] 21 22 23 24 25 26 27 28

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация