А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Дочь Петра Великого" (страница 1)

   Леопольд фон Захер-Мазох
   Дочь Петра Великого

   1
   Ледяной дворец

   Зима тысяча семьсот тридцать девятого года в Санкт-Петербурге выдалась необычайно ранняя, лютая стужа, какой не припоминали даже старожилы, сковала все живое. Птицы, замерзая на лету, падали на землю, часовых наутро находили окоченевшими, по ночам никто не решался в одиночку выходить из дому. Небывалой толщины лед на Неве предоставил охочему до затей любимцу царицы Анны[1], герцогу Бирону[2], желанный случай явить миру никогда прежде не виданное зрелище.
   На искрящейся тверди Невы он велел возвести ледяной дворец, будто перенесенный сюда из восточных сказок. Под руководством камергера Татищева[3] в начале ноября принялись за строительство, и поразительное здание уже достигло значительной высоты, когда под его тяжестью замерзший покров реки начал проседать. Это поспешили приписать внезапно наступившей на несколько дней оттепели.
   По распоряжению Бирона в декабре строительство было возобновлено, на сей раз на суше, – между возведенным еще Петром Великим фортом Адмиралтейства[4] и нынешним Зимним дворцом[5], – и за первую половину января тысяча семьсот сорокового года полностью завершено.
   Из невского льда вырубались нужного размера прямоугольные параллелепипеды и по всем правилам зодчества подгонялись друг к другу, при этом вместо строительного раствора использовалась речная вода, которая тотчас же замерзала и накрепко спаивала необычные строительные элементы. Длина ледяного дворца составила пятьдесят два фута[6], ширина шестнадцать, а высота двадцать. Кровля, также сделанная изо льда, легла на возведенные стены, которые, впрочем, без труда ее выдержали.
   Вечером двадцать первого января тысяча семьсот сорокового года близ монастырской ограды Александро-Невской лавры сидел пожилой крестьянин в грязном, видавшем виды овчинном тулупе, надетом прямо поверх рубахи, в прохудившихся сапогах, едва спасавших от стужи ноги, обмотанные дырявыми суконными онучами, и бормотал молитвы, больше походившие на проклятия, ибо он при этом тяжко вздыхал, бил себя кулаком в грудь и время от времени в нетерпении громко взывал к небу, что там наверху-де его мольбы никто не хотел услышать.
   К нему подошел солдат гвардии Преображенского полка и хлопнув его по плечу, спросил:
   – Ну, чего приуныл, батюшка? Что там у тебя не складывается?
   – Ах, не хотят меня больше носить мои ноги, господин солдат, – ответил мужик, – я вот притащился в город, чтобы поглядеть на чудо-дом, который немцы построили, как сказывают, из чистой воды! Бедовые парни, эти немцы-то, н-да... Однако мне, похоже, придется жизнью поплатиться за свое любопытство, отморозил я, брат, совсем свои старые ноги на лютом морозе, какого люди давненько уж не припомнят; с места теперича не могу сдвинуться.
   – Давай-ка вместе попробуем, батюшка.
   Гвардеец поднял старца на ноги и помог ему пройти несколько шагов, после чего полуокоченевший мужичонка снова принялся жалобно причитать.
   – Ничегошеньки не выходит, совсем оставил меня святой Николай, можно подумать, что иноверные святые на небесах оттеснили наших православных святых, как иноземцы потеснили нас, русских, здесь, на нашей собственной земле. Худые времена настали-то, господин солдат.
   – Погоди горевать, старик, – сказал гвардеец, – мы сейчас заберемся с тобой на чьи-нибудь сани, их тут под звон бубенцов ишь сколько мимо проносится.
   – Да кто ж нас, голубчик, возьмет-то, – пробормотал старик недоверчиво, – чай, не этот же с большой звездой, который вон там, гляди, катит?
   В непритязательных санях сидел человек с мрачным каменным лицом, он был закутан в толстую шинель, из-под которой как бы невзначай сверкала орденская звезда.
   Солдат стал во фронт и отдал честь; когда мрачный человек проехал, он негромко сказал:
   – От него, конечно, доброго слова не дождешься, это один из тех чужаков, которые нас так жестоко притесняют с тех пор, как не стало нашего великого царя Петра. Это был министр граф Остерман[7], правая рука императрицы и герцога.
   – Вот видишь, – вздохнул старик, – для нашего брата нет ни саней, ни подмоги. Однако что там сверкает вдали? Должно быть, сама царица?
   – Да это же великая княжна Елизавета Петровна[8], – воскликнул солдат, поглядев в ту сторону, – я ее вороных за версту узнаю, теперь нам, кажется, повезло, она нас прихватит.
   – Великая княжна, ну ты придумал?! Разве что кнутом угостит, – промолвил крестьянин, – однако как красиво она сидит в санках-то, чисто ангел.
   – В ней и добра столько же, сколько красоты, – ответил гвардеец, – настоящая русская женщина, в ней нет ничего чужеземного, воистину достойная дочь Петра Великого, сердечно расположенная к нам, простому народу, ну, батюшка, ты сейчас глаза выпучишь от изумления.
   Служивый уже издали принялся махать княжеской упряжке, словно на крыльях подлетавшей по снежному насту все ближе.
   – Пресвятая Богородица, чем это кончится! – воскликнул крестьянин, перекрестившись.
   Черные украинские кони фыркали уже совсем рядом; в роскошных санях, формой напоминавших лебедя, на бурых медвежьих шкурах, с головы до ног облаченная в белоснежный дорогой горностай, восседала молодая красивая дама, с виду чуть более двадцати лет от роду, ее гордую головку украшала казацкая шапка из горностая, из-под которой выбивались напудренные добела локоны.
   – Останови! – крикнула она симпатичному крепкому мужчине в мундире Преображенского гвардейца, сидевшему впереди нее, и тот на полном скаку, натянув поводья, с трудом осадил разгоряченных рысаков.
   – Чего вам? – закричал он стоявшей у обочины паре.
   – Да здесь вот старый полузамерзший человек, Елизавета Петровна, – крикнул солдат. – Сжальтесь, матушка, и дозвольте нам постоять на запятках.
   – Устраивайтесь, – ответила великая княжна с доброй улыбкой, которой давно уже завоевала сердца народа.
   – Господь тебе воздаст, – воскликнул мужик, с помощью солдата, вставшего рядом с ним, забравшись сзади на сани принцессы, которые в следующее мгновение снова рванули с места и стрелой полетели дальше.
   Группа солдат расквартированного в Петербурге гвардейского полка со стороны наблюдала за необычной сценой и теперь громким криком приветствовала цесаревну.
   – Вот такой должна бы быть царица, чтобы нами править, – произнес затем седой капрал, провожая ее взглядом, – с ней к нам бы вернулись времена Петра Великого, старые добрые времена, когда русский человек еще чувствовал себя хозяином в собственном доме.
   – Но ведь сам же Петр сначала и привел в страну этих чужеземцев, – заметил другой солдат.
   – Правильно, – вступил в разговор третий, – но он сделал это для того, чтобы мы извлекали пользу из их искусств и наук, научались у них, а не для того, чтобы они нами правили и притесняли нас, эти голодранцы, которые у себя дома куска хлеба добыть не могут, а здесь, у нас, поди ж ты, едят сладкие пироги. Разве великий царь не собственноручно построил первую шхуну, в качестве примера для нас, русских? Это знак того, что он уважал в иноземцах только то, что достойно было в них уважения, и равнялся на них там, где это было полезно, но он ни одному из них не позволил себя превзойти, ни голландцу, ни французу, ни, скажем, немцу. Нынче же все они, точно ненасытное воронье слетелись. Помоги нам, Господи!
   – Это не Шубин правил лошадьми великой княжны? – спросил седой капрал.
   – Да, то был Шубин, – в один голос откликнулось несколько его товарищей.
   – Подвалило ему счастье, прохвосту, – засмеялся симпатичный барабанщик, – великая княжна назначила его своим казначеем, а если верить тому, что бают люди...
   – То он ее любимец, – подхватил капрал, – и что в том дурного, коли они не дают ей мужа, те, что при дворе, из страха, понимая, что тогда она могла бы что-нибудь предпринять против них, поскольку она обладает преимущественным правом на трон. Разве такая женщина, созданная для владычества и любви, должна прогоревать весь свой век? По крайней мере, она выбрала себе не какого-нибудь курляндского конюха, как императрица Анна, а русского, да к тому же из наших рядов.
   Пока солдаты таким немудреным образом расточали свои похвалы великой княжне Елизавете, ее сани уже приблизились к Адмиралтейству и остановились перед ледяным дворцом.
   Гибкая и величавая молодая красивая женщина, выпроставшись из темных медвежьих шкур, спрыгнула на снег и пока ее провожатый передавал поводья лошадей одному из стоявших рядом солдат, чтобы следовать за ней, она подошла к сказочному строению, перед которым в восхищении замерла.
   Оно было уже полностью готово и теперь являло собой образец гармоничной красоты и утонченности вкуса. Каждый из ледяных параллелепипедов был не только обтесан по всем правилам, но и декорирован орнаментом. Окна и дверь были оформлены в античном стиле, над дверью празднично сверкал роскошный фронтон с наглядными примерами возвышенного ваяния и статуями изо льда. В обе стороны от него расходилась галерея, окаймлявшая крышу, четырехгранные пилоны и выточенные на токарном станке стойки которой были из того же необычного материала.
   Перила из ледяных стержней и четырехгранные промежуточные опоры, все без исключения выделанные с поразительной правильностью, окольцовывали весь дворец. По обе стороны от входа лежали два ледяных дельфина, подобно огненной воде извергавшие из широко раскрытых глоток струи пылающей нефти и тем самым придававшие всему хрустально-прозрачному зданию ощущение прямо-таки фантастического видения. На одной линии со входом перед перилами стояло шесть пушек и две мортиры: первые – размером с шестифунтовый оригинал, вторые – не уступали восемнадцатифунтовому бомбометательному орудию, кроме того, стволы, лафеты и колеса, – и все это было изготовлено изо льда.
   В то время как Елизавета с почти детским восторгом обращала внимание своего спутника, сержанта Шубина, на каждую из деталей ледяного дворца, к ней неожиданно подошел высокий, ладно сложенный мужчина с красивыми и властными чертами лица. Он был одет в дорогой полушубок из зеленого бархата, подбитый и щедро отороченный собольим мехом, на обтянутых узкими белыми панталонами ногах его были высокие черные сапоги. Мужчина снял с головы треуголку, украшенную белым пушистым пером, и, низко опустив ее, с грациозной почтительностью поклонился.
   – Какая приятная неожиданность, – заговорил он на прекрасном немецком, – наше многосложное творение не могло бы быть вознаграждено более блестящим образом, чем освящение его взором прекраснейшей принцессы. Вы первая дама, ваше императорское высочество, которая оказывает мне честь посещением этой завершенной чудесной постройки. Однако нет ли у вас желания проследовать со мной внутрь?
   – Весьма охотно, дорогой герцог, – ответила великая княжна нежным мелодичным голосом, чудесный звук которого облагораживал каждую человеческую душу. Она без лишних церемоний приняла руку Бирона, – ибо это был всесильный и обычно такой надменный фаворит императрицы Анны – теперь столь любезно и предупредительно протянутую ей, и пошла с ним вверх по наружной лестнице ледяного дворца. Герцог, который, как и все другие, не мог устоять перед ее чарами, обходительно давал пояснения. Они вместе вступили в небольшой вестибюль, на каждой стороне которого располагались парадные комнаты, обустроенные самым тщательным образом, отсутствовал только потолок, и над головой видна была крыша, сквозь которую, заливая внутреннее пространство, падал магический голубой свет луны.
   Прежде всего герцог обратил внимание принцессы на окна, застекленные тончайшими ледяными пластинками, прозрачными как самое качественное стекло. Сотни свечей горели в ледяных люстрах и канделябрах, стоявших перед гигантскими стенными зеркалами, затопляя ярким светом все помещение. Вся богатая обстановка – столы с часами и подсвечниками, диваны, табуреты, стулья и шкафы, сервант с прелестным сервизом, бокалами и чайной посудой, все было изготовлено изо льда и искусно расписано в живые цвета, подобно севрскому фарфору.
   Больше всего Елизавета изумилась камину, в котором ледяные дрова, покрытые нефтью, казались горевшими, а также замечательной кровати с балдахином, ажурные ледяные занавеси которой не уступали брюссельским кружевам.
   – Здесь так уютно, – проговорила она, – что даже самая изнеженная дама могла бы здесь с удовольствием поселиться, только вот спать здесь, похоже, было бы несколько холодновато.
   – О, я убежден, – быстро возразил Бирон свойственным той эпохе фривольным тоном, – что я бы, например, не замерз, если бы вы, принцесса, пожелали разделить со мной это ложе, бог Амур уж позаботился бы о том, чтобы пламя любви ни на минуту не угасало.
   Елизавета улыбнулась, ибо ее тщеславию льстил любой знак внимания, даже такого прямолинейного.
   Покинув ледяной дворец, Бирон повел ее теперь к ледяным пирамидам, возвышавшимся перед фасадом. В нишах этих пирамид были установлены разрисованные причудливыми фигурами светящиеся фонарики, к тому же медленно вращающиеся. Между пирамидами и сооружениями были расставлены цветочные горшки с экзотическими растениями и апельсиновыми деревьями изо льда, а также несколько елей, на ветвях которых сидели ледяные птицы, в сиянии яркой подсветки казавшиеся выточенными из больших алмазов. Справа от дворца великая княжна увидела огромного белого слона, на его спине восседал перс. Днем гигантский зверь брызгал из хобота струей воды, а ночью, подобно дельфинам, горящей нефтью. Слева была возведена изо льда настоящая русская баня, которую можно было даже топить.
   К Бирону подошел гвардейский офицер и сообщил ему что-то такое, чем герцог остался явно доволен.
   – Вы появились здесь очень вовремя, великая княжна, – обратился к Елизавете герцог, – чтобы поприсутствовать на зрелище, которое станет единственным в своем роде, как и этот дворец, к которому оно имеет непосредственное отношение. Ибо для окончательного его оформления мне требуется несколько изваяний в античном вкусе, а поскольку все попытки высечь их изо льда не увенчались успехом, я пришел к мысли использовать для этой цели соучастников раскрытого, как вы знаете, несколько дней назад заговора, который был направлен против меня.
   – Как это?
   – Очень просто, – с дьявольской улыбкой ответил Бирон. – Я раздену этих знатных патриотов, злейших моих врагов, с министром Волынским[9] во главе, и, поливая водой, так долго велю держать их неподвижно в тех позах, какие художники придали античным творениям, пока все они не превратятся в ледяные статуи.
   – Но это же чудовищно, – пробормотала княжна. – Не лучше ли вам приказать прежде убить несчастных?
   – О нет, прекрасная принцесса, – возразил Бирон, – в таком случае фигуры утратят необходимые, согласно законам красоты, гибкость и округлость форм; и стало быть, я велю обливать их живыми, а еще затем, чтобы позабавиться, глядя на ужас и смертельный страх своих противников.
   – Вы очень жестоки, герцог, – едва слышно выдохнула Елизавета, которую бросило в дрожь от задумки жаждущего мести тирана.
   – Разумеется, – воскликнул Бирон, – и мне остается только удивляться, что и вы не такая. Жестокость и сладострастие, как утверждают ученые, одного поля ягоды, и такая красивая женщина, как вы, просто созданная внушать любовь до ее высшего восторга и наслаждаться этим, должна была бы – я в этом уверен – и в жестокостях превосходить всех других женщин.
   – Не знаю, – опустив глаза вниз и на мгновение погрузившись в себя, промолвила Елизавета, – возможно, на дне моей души действительно до поры до времени дремлет что-то такое, что в один прекрасный день, должно быть, поразит и меня саму, и весь мир; но пока у меня нет желания присутствовать на этом жутком зрелище. Кровь у меня самой, думаю, застынет в жилах, если я увижу, как в такую лютую стужу живых людей обливают водой.
   – Ой, не скажите! – засмеялся Бирон. – Когда сам человек, вот как мы с вами, закутан в дорогой теплый мех, он может совершенно спокойно наблюдать за этим.
   – Нет, нет, – воскликнула великая княжна, протягивая ему руку, к которой он, с почтительностью и нежностью одновременно, приложился губами. Она торопливо уселась в сани и окликнула Шубина, который совсем не прочь был бы поприсутствовать на оригинальной экзекуции приговоренных к смертной казни заговорщиков. Он недовольно пожал плечами и сказал, что с отъездом можно б повременить.
   – Нет, Шубин, поехали, – воскликнула Елизавета, – потому что я не желаю смотреть, как людей, да к тому же русских, так безжалостно истязают лишь за то, что они слишком сильно любят свое отечество.
   – А я хочу все это видеть, – ответил сержант с циничной улыбкой, – такое не каждый день можно посмотреть.
   – Я тебе приказываю немедленно занять свое место, – гневно сказала Елизавета, – мы едем.
   – Мы не поедем, – сухо обронил Шубин.
   – Ты что, малый, не слышишь, – обратился в этот момент к наглецу маленький бойкий человек, одетый хотя и просто, но по последней парижской моде. – Поторопись!
   – Я здесь ничьих, кроме своей госпожи, приказов не исполняю, – дерзко заявил в ответ Шубин.
   – Тогда повинуйся ей.
   – Когда мне будет угодно, – отрезал сержант.
   – Дорогой Лесток, – обратилась Елизавета к человеку, который отчитывал Шубина, – поехали со мной.
   – Я не решусь, – сказал Лесток, лейб-медик великой княжны, маленький болтливый француз, умный и очень подвижный, – мы, чего доброго, оба сломаем шею.
   – Тогда я поеду одна, – воскликнула Елизавета, сама схватила поводья и взмахнула плетью.
   Жертвы герцога, раздетые донага, уже стояли перед фасадом дворца и в ожидании своей страшной участи, дрожа от холода и смертельного страха, были вынуждены под ударами прикладов принимать самые грациозные позы. Елизавета еще успела увидеть, как на них начали литься потоки воды, она услышала их страдальческий вой и посылаемые ими проклятия и увидела Бирона в роскошной шубе, который, злобно улыбаясь, стоял рядом и подгонял палачей. Затем она хлестнула лошадей и унеслась на санях прочь. Огромная толпа народа собралась вокруг и, затаив дыхание, застыла в зловещем оцепенении, то в одном, то в другом конце раздавались вздохи, а там, где поблизости не было ищеек тирана, слышался ропот.
   – Их убивают за то, что они хотели освободить нас от засилия чужеземцев, – сказал один гвардеец другому, – а мы стоим здесь и глазеем на их мучения.
   – Что же мы можем сделать? – вздохнул второй.
   – По крайней мере, повернуться спиной к этим палачам, как поступила великая княжна; она не пожелала смотреть, как благородных патриотов умерщвляют таким дьявольским способом, – сказал третий. – Давайте тоже уйдем.
   – Это все хваленые европейцы, – снова заговорил первый солдат, – которые, вроде, должны нести нам образование и способствовать подъему. А я до сего времени видел их изобретательными только по части мучений и жестокого обращения; до тех пор как правит эта слабая безвольная императрица или, точнее говоря, вознесенный ею из конюхов в герцоги любимчик Бирон и с ним его ставленники, – этот Остерман, этот Миних[10], – мы будем видеть только, как кровь, бесконечная кровь, льется на священную землю России. Те, кто из старой родовой знати не были истреблены, томятся сейчас в Сибири, и напрасно царица уже не раз на коленях умоляла герцога пощадить хотя бы ее друзей. Ее слезы ничего не смогли изменить. И, стало быть, правление этой слабой женщины оказывается гораздо кровавее и пагубнее, чем правление самого грозного тирана.
   – Но разве не она стяжала нам также и славу, – воскликнул второй солдат, – разве мы не одержали победы над турками, вызвав восхищение во всем мире?
   – Но какую пользу они принесли нам! – согласился первый. Добрая царица Анна хотела пойти по стопам великого царя Петра и продолжить его триумфы. Мы выиграли славные битвы, но сколько потеряли земель, но лишились вдобавок еще и персидских провинций, добытых для России царем Петром[11]. Скверные времена! Скверные времена! И никакой надежды на будущее.
   – Это почему?
   – Да потому что, после смерти императрицы, чего следует ожидать при ее подагре, нами опять будут править чужеземцы.
   – Кто, например?
   – Герцог Брауншвейгский[12] и его супруга, как поговаривают.
   – Ну, это мы еще посмотрим, в нас пока жив дух Петра Великого, и, может быть, еще наступит тот час, когда он совершит чудо, которое избавит нас от этой напасти.
   – Какое-то чудо непременно должно случиться, – промолвил старый гвардеец, – потому что при таких обстоятельствах, как сейчас, ни на что хорошее надеяться не приходится. Я знаю только одну личность, которая могла бы спасти нас.
Чтение онлайн



[1] 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация