А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Гуляки старых времен" (страница 3)

   Зимородок собирал ветки, чтобы согреть воды, и тут ему повезло: на склоне кочки он обнаружил гриб. То был последний отпрыск некогда славного и многочисленного рода хмельных грибов нынешнего года. Как и полагается младшим сыновьям разорившихся фамилий, он нес на себе все признаки вырождения, но отличался стойкостью и гордым нравом. Ножка его была длинна и тонка, шляпку объели улитки – да она и без того выросла кривобокой. Иней, покрывший шляпку ночью, растаял, и по грибу стекала кристальная вода. Зимородок лизнул – сладкий винный вкус мгновенно согрел язык и небо. Гриб был сорван и подложен в чай.
   Барон проглотил питье, заметив при этом, что совершенно согрелся и взбодрился и готов идти дальше. Глаза у него заблестели и сделались как будто менее плоскими. Теперь он замечал вокруг разные разности, а не только акры пригодного для разработки торфа. Он даже остановился, когда мимо по воздуху медленно проплыла паутина с сидящей в центре эльсе-аллой. Обернутое сверкающей нитью тельце красиво изгибалось, на маленьком личике играла веселая улыбка. Десятки белых косичек, уложенных на голове самыми причудливыми петлями, переливались на солнце. Эльсе-алла ловко управляла полетом, вытягивая то одну, то другую нить, и, озорничая, сделала круг над головой барона, после чего улетела, подхваченная попутным ветром.
   – Кто это? – спросил Эреншельд.
   Зимородок сделал удивленное лицо:
   – О ком вы, барон? Здесь никого нет, кроме нас с вами.
   – Странно, – пробурчал Эреншельд, с подозрением поглядывая на Зимородка.
   К вечеру, едва только между кочками начали появляться подушечки тумана, барону стало совсем худо. При этом барон, казалось, не вполне понимал, что это с ним такое происходит. От жара, волнами ходившего в теле, окружающий мир воспринимался им совершенно в новом свете. По деревьям пробегали разноцветные блики, время от времени в поле зрения попадал какой-нибудь яркий лист с резными краями. Он производил на барона особенно сильное впечатление и долго потом не покидал его мыслей. Лес был полон красок и звуков. Красота внезапно напала на Эреншельда со всех сторон, изумила его и окончательно лишила сил.
   Зимородок водил его по болоту, стараясь не забредать в чащобу, где жесткие ветки сгрызли бы барона до костей, а сам все думал: где бы им остановиться на ночлег. Безумием было спать под открытым небом сейчас, осенью. Эреншельд поражал следопыта все больше и больше: не жаловался, ни в чем не обвинял, не давал советов. В конце дня опять вручил три гульдена.
   – Скажите, – обратился барон к Зимородку, пока тот укладывал деньги в кошель, – много ли в здешних лесах браконьеров и опасны ли они?
   – Как и везде, – уклончиво отозвался тот.
   – Я к тому, что вон там, кажется, какие-то огни, – пояснил барон.
   Зимородок вскинул голову, охваченный сильным мгновенным предчувствием. Впереди действительно горел огонек. Но это было не пламя костра – горело слишком ровно.
   – Окно, – пробормотал Зимородок. – Там какой-то дом.
   Он стоял, расставив длинные ноги в замшевых сапогах со шнуровкой, – лихой следопыт, знаток непроходимых болот, – и недоуменно оглядывался по сторонам. Нет, не мог он сбиться с дороги настолько, чтобы вывести нового барона к потаенному охотничьему домику – логову Старых Пьяниц. Это, братцы мои, совсем в другой стороне.
   И однако же домик между деревьями стоял, окошко в нем светилось – и вдобавок ветер донес ни с чем не сравнимый дух печного дыма.
   – Иллюзии так не пахнут, – сказал Зимородок сам себе.
   Барон был болен и даже не догадывался, насколько серьезно. Даже если в избушке засели злые браконьеры, лучше уж сдаться на их милость, чем провести вторую ночь на холодной земле. И Зимородок, приняв такое решение, зашагал прямо на огонек.
   Избушка словно обрадовалась приближению неожиданных гостей и почти сразу проступила между стволами. Можно было подумать, что она двинулась навстречу путникам, желая поскорее распахнуть перед ними двери.
   Зимородок остановился. Домик был теперь очень хорошо виден. Отродясь не имелось в здешних краях такого домика. И тем не менее он стоят – и именно тут – и, более того, выглядел очень старым, на треть вросшим в землю. Большие бревна, из которых он был сложен, почернели; крупные щели между ними недавно заткнуты белыми космами свежего мха. Мох свисал повсюду длинными прядями; иные были заплетены в косицы и украшены бантом из травы, другие разлохмачены, а по одному важно разгуливала маленькая длинноклювая птичка.
   Из окошка изливался гостеприимный желтый свет, а за низенькой дверью угадывались тепло и запах печи и овчины. Устоять перед таким искушением Зимородок, естественно, не смог. Он постучал и вошел, а барон Эреншельд, не раздумывая, двинулся вслед за ним – и оба замерли на границе темных длинных сеней и большой комнаты, перегороженной в двух местах низкими черными балками.
   В комнате жарко пылала печь, возле которой имелась целая поленница дров, предназначенных на убой. Смолистые поленья точили липкие слезы, а огонь клацал с веселой кровожадностью и все шире разевал свою оранжевую пасть. На большом столе стоял огромный, чуть меньше бочонка, чайник, покрытый толстым жирным слоем копоти. Его носик горделиво изгибался, как лебединая шея с разинутым клювом, а ручка была, для удобства, обмотана лоскутом ткани, тоже в пятнах сажи.
   За столом, среди чашек, огрызков печенья, рыбных костей, хлебных корок, сморщенных моченых яблок и щепоток сфагнума в кисло-сладком рассоле сидели трое троллей и играли в карты.
   Зимородок сразу понял, что это тролли, потому что водил знакомство с Мохнатой Плешью и знавал даже его отца; что до барона, то он поначалу ничего не понял, потом удивился, но после краткого раздумья принял благоразумное решение ничему не удивляться – и тотчас последовал ему.
   Тролли были очень носаты, обладали значительным количеством бородавок (что у некоторых племен считается признаком красоты) и огромными заостренными ушами. Их одежда, расшитая бусинами и косточками различных животных, отороченная мехом и бахромой, источала острый хорьковый дух. Вообще же все трое пребывали в очень хорошем настроении, несмотря на то, что у одного имелся под глазом свежий фонарь, а у второго левое ухо совсем недавно сделалось ощутимо крупнее правого и тихо мерцало трагическим багрянцем; но все это лишь потому, что они плохо мухлевали в карты.
   Тут задергал носом один из них и сказал:
   – Люди!
   Все трое побросали карты и развернулись носами к Зимородку и его подопечному. Зимородок вежливо поклонился и молвил так:
   – Мир этому месту и благоволение болота его обитателям. Да пребудет с вами благорастворение его пузырей!
   Носы одобрительно покачались в воздухе, потом старший из троих ответил:
   – Порог ногам, балка макушке, котелок для пасти, скамья – для задницы. Входи, брат! Кто это при тебе?
   – Мягкого тебе сфагнума, – еще вежливее отозвался Зимородок, – а братьям твоим сладкой гонобобели! Это барон Эреншельд, новый владелец здешнего торфа.
   – Хо! Хо! – взревел другой тролль. Его темно-рыжие волосы топорщились из-под платка, повязанного узлом назад, а на шее висела связка куничьих хвостов и лапок. – Слыхали! Слышь, брат Сниккен, барон пожаловал!
   – Добрый вечер, – невнятно выговорил барон.
   – Бокам лежанка, брюху буханка, спине – овчинка, балде – мякинка! – закричал тролль, которого называли брат Сниккен. – – Барон, да ты весь горишь! Лечь тебе надо, лечь!
   – Это правда, – сказал Зимородок, делая шаг вперед. – Как бы не уморить нам барона до смерти, господа мои и братья, ведь он нешуточно простудился минувшей ночью.
   – Я совершенно здоров! – неожиданно твердым голосом проговорил Эреншельд и склонил голову в четком поклоне. Перед глазами у него то плыло, то вдруг замирало. Разум время от времени вообще переставал воспринимать происходящее, оставляя своего обладателя наедине со странными образами.
   – Оно и видно! – завопил брат Сниккен, подпрыгивая на лавке. – А иди-ка сюда, барон, откушай малость, да полезай на печку!
   – Меня тошнит, господа! – еще более твердо произнес барон.
   – Видали? – развел руками Зимородок.
   И вот уже барона поят крепким чаем с дымком и запахом шишек, а после препровождают на лежанку и закутывают в лохматое, заплатанное одеяло, которое время от времени оживает и принимается углом, как лапой, чесать одну из заплат. Тем временем Зимородок (теперь уже брат Зимородок) сидит с троллями за столом, проигрывает им в карты баронские гульдены и ведет поучительные беседы.
   – А скажи вот, брат Хильян, – спросил он у того, что был с подбитым глазом, – как это вышло, что ваш распрекрасный дом оказался в наших краях? Отродясь я не видывал такого превосходнейшего дома!
   Брат Хильян снисходительно рассмеялся. Глядя на него, и остальные засмеялись тоже.
   – Ты, брат Зимородок, многого еще на болотах не видел. Это Гулячая Избушка. Слыхал про такую?
   – Гулящая? – переспросил Зимородок.
   Брат Хильян оскорбился.
   – Это сестра твоя – гулящая, – сказал он, – а наша избушка – Гулячая. Потому что гуляет где ей вздумается. Ее называли еще Бродящая, но нам не нравится. Гулячая – как-то нежно. Как «гули-гули».
   И Зимородок узнал, как в начале времен та самая Мировая Курица, что снесла первое в мире Яйцо, была поймана и разрублена на части Грунтором-Мясожором, Отцом всех Великанов, и этот Грунтор извлек из ее утробы множество маленьких недоразвитых яичек.
   – И знаешь, что он с ними сделал? – спросил брат Сниккен.
   Зимородок не знал.
   Грунтор-Мясожор отнес их в Первозданный Лес и оставил там на Солнечном Пригорке. И когда Первородное Солнце озарило их лучами, то они быстренько покрылись скорлупой и оттуда по прошествии времени вылупились…
   – Цыплята? – сказал Зимородок.
   На него замахали руками, а брат Хильян презрительно высморкался.
   Потому что вылупились вот такие гулячие избушки. Их было около десятка, но несколько сожрал Грунтор, еще три разбрелись по свету, а одну сумел заарканить храбрец-удалец Грантэр-Костолом, Отец всех Троллей, и она стала троллиным наследством.
   – Переходит из поколения в поколение, понял, брат Зимородок?
   Брат Зимородок сдал карты и увидел, что дело его совсем плохо – обчистят его тролли, как бы без сапог не остаться.
   Брат Сниккен взял щипцами из очага пару красных угольков и бросил их в чайник, а после налил себе и остальным освеженного таким образом чая. Разговор за игрой (шлеп – шлеп) перешел на нового владельца здешних акров торфа.
   – Стало быть, старый Модест помер, – сказал брат Сниккен задумчиво.
   – Сменил болото, – кивнул брат Хильян.
   – Перекинулся в пузырь, – вздохнул брат Уве по прозвищу Молчун.
   – Именно, – подтвердил Зимородок.
   – А новый из себя каков? – поинтересовался Сниккен.
   – Говорят, он городской, – вставил брат Хильян.
   – Деньги любит, – добавил брат Уве.
   – Жадный, – сказал брат Сниккен.
   – Ни таракана в нашей жизни не смыслит, – объявил брат Сниккен.
   – Дурак дураком, – сказал брат Хильян.
   – Да вон он, на печке лежит, – показал Зимородок.
   Все посмотрели на печку. Одеяло тотчас перестало чесаться, встряхнулось и свернулось у барона на ногах. Барон не то спал, не то грезил; глаза его под полузакрытыми веками двигались.
   – Этот? – протянул брат Сниккен. – А говорили, будто он хочет все тут переворотить.
   – Это правда, – признал Зимородок, – хочет.
   – Ты для чего в болота его завел? – напрямую спросил брат Хильян. – Не для того разве, чтобы утопить?
   Зимородок отвел глаза.
   – А, угадал, угадал! – завопил брат Хильян и в восторге затопал под столом ногами.
   – Штрассе, – молвил Молчун и посмотрел на Зимородка.
   Сниккен стремительно протянул через стол длинную руку и начал быстро шарить у Молчуна за пазухой и под мышками, но ничего не нашел.
   – Нет, это честная штрассе, – сказал Молчун.
   Брат Сниккен плюнул и полез за деньгами.
   – Топить барона не будем, – решительно произнес Зимородок.
   – Тебе что, его жалко? – удивился брат Сниккен. – Странный ты какой-то, брат Зимородок, вот что я тебе скажу!
   – Утопим – земли отойдут городскому магистрату Кухенбруннера, – объяснил Зимородок. – Я уже интересовался. Вам что, нужны тут все эти бюргеры?
   Тролли дружно посерели.
   – А мы их тоже уто… – начал было брат Хильян, но остальные уставились на него, и он замолчал.
   – Барон не так плох, как показался поначалу, – заговорил Зимородок.
   Изба чуть накренилась. Брат Сниккен хватил кулаком по стене:
   – Цыц! Стоять!
   Изба замерла. Две чашки – те, что не успели прилипнуть к столу, – съехали и приникли к чайнику.
   Молчун сказал:
   – Подумать надо бы.
   Они стали думать и перебрали множество вариантов.

   Барон Эреншельд пробудился в странном месте от странного ощущения: впервые за долгие годы у него нигде ничего не болело. Не свербило, не ныло, не мозжило. От стояния за конторскими столами у него развились разные болезни костей. Он уже свыкся с ними и даже привык считать себя стоиком во всех смыслах этого слова – и вот, удивительное дело, в поясницу больше не вступает, колено больше не выворачивает и так далее. Барону сделалось легко.
   Удивляясь этому ощущению, он передвинулся на лежанке и высунул лицо наружу. Одеяло, гревшее его, потянулось и перевернулось поперек. Барон машинально поскреб ногтем красную заплатку на шкуре, потом еще пестренькую.
   В комнату просачивался серенький утренний свет. Четыре фигуры за столом дули чай и негромко беседовали. На фоне оконного переплета выделялся носатый профиль брата Сниккена. Уве Молчун, чьи огненные кудри подернуло золой предрассветной мглы, задумчиво трогал маленькую арфу.
   – Тихо!!! – гаркнул вдруг брат Сниккен так оглушительно, что остатки сна панически покинули барона. – Молчун будет петь!
   – Это еще не обязательно, – возразил брат Хильян.
   – Обязательно! – отрезал брат Сниккен.
   Молчун еще немного побулькал арфой, а потом затянул воинственно и вместе с тем уныло:

Мальчик-поэт на войну пошел,
Взял арфу и меч с собою,
Оставил свой дом и лохматого пса
И девушку с русой косою.


В атаку ходил он и кровь проливал,
И видал короля он однажды,
Он ранен был, он арфу сломал
И раз чуть не умер от жажды.


Один его друг от стрелы погиб,
А другой без вести пропал,
А третьего он после битвы сам
В чужой земле закопал.


Мальчик-поэт вернулся домой,
Он долго был болен войною,
Но подруга осталась ему верна
И стала его женою.


Мальчик-поэт ей песни пел
Про звезды, закат и луну,
Про собак, про ветер – про все что угодно,
Но только не пел про войну,


Никогда не пел про войну!

   Арфа брякнула еще несколько раз и затихла. Уве Молчун намотал на палец рыжую прядь и задумчиво выглянул в окно. Капельки, покрывшие маленькие стекла, вдруг вспыхнули разноцветными огоньками.
   – Они прекрасны, как бородавки, – заметил брат Уве, отрешенно созерцая их.
   – Проклятье! – взревел брат Сниккен. – Я всегда плачу, когда он это поет! Всегда плачу, как проклятая жаба-ревун!
   Четверо сидевших за столом были так увлечены чаепитием и песней, что даже не заметили, как барон пробудился ото сна. Смысл и содержание их застольной беседы настолько поучительно, что имеет смысл передать их здесь, хотя бы вкратце.
   Вот о чем они говорили.
Чтение онлайн



1 2 [3] 4 5 6 7 8 9

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация