А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Карнавал" (страница 5)

   5

...
   Пять чувств человек имел только во времена Аристотеля.
   Есть чувство первого снега и совсем иное чувство последнего. Есть чувство начала зимы и несравненное ни с чем чувство приближения ее конца. Это чувство медленно нарастает независимо от любых природных метаморфоз. Есть чувство последних дней зимы и есть чувство последних ее часов. Пять чувств человек имел только во времена Аристотеля – теперь мы стали тоньше.
   Перед закатом появились первые разрывы в облаках – корявые и одновременно элегантные, как буквы готического шрифта, выписанные темно-синей тушью. Облака окрасили свои животики в шоколадный цвет и поплыли на запад, темнея до черноты и радуясь собственному хамелеонству. Одноклеточная вдруг поняла, что начинается весна. Это ощущение было столь неожиданным, что она посмотрела на часы. Около шести. Она остановилась, чтобы взглянуть на облака, и потом пошла очень медленно, замечая все вокруг. Как много можно увидеть, когда идешь медленно, думала она, – те, которые идут по улице быстро, остаются внутри себя. И только сбившись с ритма, замедлив шаг хотя бы вполовину, можно увидеть, можно почувствовать, что все вечно вокруг нас. А то немногое, что бренно, не заслуживает внимания. Люди – как слепые икринки, плывущие в теплом океане вечного. В них уже бьется сердце, но видеть и слышать они еще не умеют. Некоторые уже могут прислушиваться и удивляться собственному непониманию. Что вырастет со временем из этих икринок?
   «Объект движется медленно, все время что-то высматривает», – шептала в рацию человеческая тень. Тень скользила у самых стен домов с неосвещенными нижними этажами магазинов; тень сливалась с тенью. «Объект смотрит по сторонам, наверное, ожидает встречи. Продолжаю наблюдать».
   Окна верхних этажей уже светились. Одноклеточная шла у девятиэтажной китайской стены, сверху раскрашенной пятнышками света. Облака убегали за стену, отражая слабый свет ночного города. Между ними проваливались вверх чернильно-беззвездные полосы. Одноклеточная почти остановилась. Безобидный идиот, следующий за ней, решил подождать – остановился и стал раскачивать плечом давно мертвую телефонную будку.
   «За объектом идет хвост, – прошептала в рацию тень, – видимо, соперничают две преступных группы. Меня хвост не замечает. Объект остановился. Хвост остановился тоже, спрятался за телефон».
   «Передайте приметы», – проговорила рация.
   «Шшш, – сказала тень, – говорите тишше, они нас услышат».
   «Передайте приметы», – прошептала рация.
   «Не слышу, – прошептала тень и приложила рацию к уху, – ага, передаю приметы. Хвост высокого роста, одет плохо – для маскировки. Сильный. Раскачивает будку телефона. Силу некуда девать. А походка странная. Проверьте приметы».
   «Проверяю», – прошептала рация и выключилась.
   Как странно все, думала Одноклеточная, глядя на облака. Живешь, будто на картине сюрреалиста, но не в центре картины и даже не на холсте, а далеко за холстом – где-то на подразумеваемых окраинах вымышленной реальности. И так привыкаешь, что даже не замечаешь этой странности. А мир так невыносимо странен. И ты постоянно догадываешься, что существует настоящий мир…
   Навстречу шла девушка, играющая апельсином. Апельсин; апель-син; эппл-син; син-эппл; sin-apple; яблоко греха; новая Ева идет, играя новым яблоком греха, идет к своему мужчине. Девушка подбрасывала апельсин и ловила, подбрасывала и ловила, подбрасывала одной рукой и ловила другой. С яблоком греха обязательно идут к мужчине – где же он? Вот он. Мужчина стоял совсем рядом, под яркой лампой, освещавшей щель между двумя магазинами. Красавец. Чуть восточные черты лица. Но с возрастом восточность выйдет на поверхность. Такое лицо мог бы иметь Тамерлан, Тамерлан между Ходжа-Ильгаром и Самаркандом, будущий Тамерлан, тот Тамерлан, который так и не смог завоевать весь мир.
   Будущий Тамерлан заложил руки за голову и потянулся. У него слишком гордая посадка головы. И какая тонкость кожи, тонкость бровей, всех черт… Сквозь тонкую кожу просвечивают полудетали черепной архитектуры и тончайшие нити упругих лицевых мышц…
   Будущий Тамерлан жевал жвачку. От постоянного жевания его челюстные мышцы развились, как бицепсы профессионального атлета. Мышцы переливались при каждом движении челюстей. Увидев женщину с апельсином, он вынул из кармана голубой мягкий блокнот и что-то в нем прочел. Одноклеточная успела заметить расположение строк; строки напоминали стихи. Она слегка умилилась. Женщина с апельсином бросилась к Тамерлану. Его лицо не изменило гордого выражения и жвачку он не выплюнул. Одноклеточная засмущалась и, отвернувшись, пошла дальше.
   «Передаю, – включилась рация, – точное определение затруднено. Высокий рост – 454 человека; странная походка – 512 человек: плохо одет – 0 человек; привычка ломать телефоны – двести тысяч человек в городе, примерно. Ни у одного из преступников совпадения всех примет не отмечено».
   «Занесите в картотеку», – прошептала тень.
   «Уже занесли, не дураки», – ответила рация.
   «Тут еще двое, целуются».
   «Будем брать?»
   «Будем, присылайте подмогу», – прошептала тень.
   «Уже прислали, не дураки», – ответила рация.
   Одноклеточная услышала шаги сзади. Она еще не успела обернуться, как Тамерлан с девушкой пробежали мимо и на ходу сорвали с нее сиреневый вязаный берет. Берет был пушистым, но нелюбимым. Тамерлан с девушкой убегали, смеялись. Добежав до конца китайской стены (стена уже расцвела огоньками до самого низа), они бросили берет в лужу и свернули за угол, в тень черных деревьев. Деревья тоже чувствовали весну и наливались соками, и раздувались соками, и раздували пупырышки будущих почек, и дышали, и излучали любовь, и волновались сами, и рождали волнение. Будущий Тамерлан прижал девушку к стволу. Дерево вздрогнуло и вздохнуло. Девушка обняла Тамерлана за шею, потом стала играть апельсином над его головой.
   – Ой, задушишь! – вскрикнула она.
   – Задушу, – сказал будущий Тамерлан.
   – А вот и не задушишь, не задушишь, – сказала девушка.
   – Нет, задушу, – сказал Тамерлан и вдруг почувствовал, как его взяли под локти. Он узнал хватку и решил не сопротивляться.
   – Ой, а где мой апельсин? – вскрикнула девушка.
   – Был твой, а стал мой, – ответила тень.
   – Ненадушки! – сказала девушка. – Я его сама на базаре купила!
   «Бабу я буду обыскивать, понял?» – сказала одна тень.
   «Еще чего! – возмутилась другая. – Ты же в прошлый раз обыскивал».
   «А ты что, против?»
   «Против, но я так не думаю», – загадочно ответила другая тень.
   «Это хорошо, – сказала первая, – старшим нужно уступать, особенно старшим по званию. Я ее обыщу, а потом и тебе дам пообыскивать, пойдет?»
   «Пойдет», – сказала вторая тень.
   Одноклеточная не очень расстроилась из-за берета, все равно он был нелюбимым. Ее занимала мысль о непередаваемой странности жизнь. И еще она поняла, что в блокноте будущего Тамерлана были не стихи, а имена, чтобы не перепутать. От этого ей было немного грустно. Но грустно ей было всегда.
   Дойдя до конца китайской стены, она не обратила внимания на свой берет, лежащий в луже. Она переправилась через полу­затопленную трамвайную колею и пошла к недалекому дому.
   «Задержаны двое на углу Двенадцатой Стрит и Третьей Авеню, – передавала по радии тень, – у задержанных ничего не обнаружено. Переданный им предмет успели выбросить».
   «Хитрецы», – сказала рация.
   «Так что, отпускать?» – спросила тень.
   «Отпускайте, – сказала рация, – ищите то, что они выбросили».
   «Есть!» – сказала тень.
   Две другие тени в это время шли по весеннему саду и обсуждали, как им поделить апельсин.
   «Я возьму весь», – сказала старшая по званию.
   «Так нечестно, ты в прошлый раз весь взял», – ответила младшая.
   «Ну я же тебе дал ее обыскать».
   «А я хочу апельсин, хоть немножечко. Я давно не ел апельсинов».
   «Не дам», – сказала старшая.
   «Хорошо, – согласилась младшая, – может, хоть шкурки дашь?»
   «А зачем тебе шкурки?»
   «Чтобы моль травить. Развелась – покою нету».
   «Хорошо, дам тебе шкурки», – согласилась старшая по званию.
   Одноклеточная подошла к дому, с опаской выглядывая соседских детей. Соседских детей поблизости не было. Она облегченно вздохнула; ей стало совсем не страшно. Где-то высоко хрустко оторвалась сосулька. Одноклеточная посмотрела вверх, на несущуюся огромную массу и отступила на шаг. Сосулька грохнулась на асфальт, взорвалась фонтаном осколков. Одноклеточная прикрыла лицо рукавом, потом стряхнула с одежды куски льда. Как хорошо, что детей нет сегодня, радостно подумала она и вошла в дом.
   Она поднялась в мусорном ободранном лифте, в лифте кошмарном, как очередной сон Веры Павловны, вышла, подошла к двери.
   Дверь была не заперта.
   «Это я забыла запереть», – неуверенно приободрила она сама себя.
   Она потянула дверь.
   – Кто здесь? – она почувствовала, что кто-то есть.
   – Это я, – ответил голос.
   – Кто – я? – спросила Одноклеточная.
   – Ты что, Инфузория, меня не ждала? – спросил Мучитель.
   – Не ждала.
   Она вошла. Это был всего лишь Мучитель.
   – Правда, не ждала?
   – Правда.
   – Понятно, я так давно не заходил, – оправдался Мучитель, – но ты же надеялась, что я приду?
   – Надеялась, – сказала Одноклеточная.
   – А зря надеялась, – сказал Мучитель, – я бы к тебе никогда не зашел, если бы не дело. Зачем ты мне нужна? А где у тебя свет?
   Одноклеточная включила свет и заперла дверь.
   Мучитель осмотрелся.
   – Где у тебя выпить? – спросил он и посмотрел на холодильник.
   Одноклеточная покачала головой.
   – Что, не здесь, а где?
   – Нету, – сказала Одноклеточная.
   – Ты даешь, Инфузория, – огорчился Мучитель, – не надо пить самой, надо гостей ждать.
   Он включил телевизор.
   «Нас спасет только всеобщее единение и согласие», – сказал телевизор и, мигнув, расправил голубой огонек.
   «А как вы это представляете?» – спросил журналист.
   «А моя программа направлена на всеобщее единение и согласие».
   Мучитель выключил телевизор.
   – Так я у тебя по делу, – сказал он.
   – А меня сегодня допрашивали, – ответила Одноклеточная.
   – Что ты им сказала?
   – Ничего не сказал.
   – Врешь.
   – Правда, ничего.
   – Смотри, если врешь, то я тебя найду. Я бы тебя и сейчас, но ты пока нужна. А вообще мы свидетелей не оставляем, так что готовься.
   – Спасибо, – сказала Одноклеточная.
   – У меня дело важное, – сказала Мучитель, – ты работаешь с крысами, да?
   – Да?
   – И с таким знаменитым врачом, который им головы режет, да?
   – Да.
   – Тогда передай ему, что мы заплатим зелеными. Запомнила?
   – И все?
   – Пока хватит. Не угостишь?
   – Нет, не угощу, – сказала Одноклеточная.
   Когда Мучитель ушел, она попробовала включить телевизор, но там, вопреки программе, передавали одно и то же, но разными словами. Она посмотрела немного и выключила. Сосульки над окном не было и окно казалось осиротевшим. Она выключила свет и подошла к окну.
   Внизу под провалом Второй Авеню, синели яркие лампы. Добрый идиот стоял на своем обычном месте. У тротуаров блестели лужи. Откуда-то снизу вырвалась машина и, вильнув, прилипла к тротуарному бортику, выбрызгала лужу на идиота. Улицы специально делают так, чтобы удобнее было брызгаться, подумала Одноклеточная.
   Машина была знакомая.
   Машина повернула, вернулась и на предельной скорости промчалась под окнами. Потом стала выписывать круги и восьмерки – ширина Второй Авеню позволяла. Из окна машины торчали две босые ноги. Ноги раскачивались в такт неслышимой музыке.
   Конечно, это он, подумала Одноклеточная.
Чтение онлайн



1 2 3 4 [5] 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация