А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Карнавал" (страница 22)

   22
   Протерозой, 1 апреля.

...
   Говорят, что мы используем свой мозг примерно на пять процентов. Это рационально, ведь живем мы тоже примерно на пять процентов, а на остальные девяноста пять – исполняем обязанность.
   Эту освежающую истину Одноклеточная поняла уже в одно из первых своих просветлений. Просветления следовали друг за другом нерегулярно и каждое из них занимало раздвижение горизонтов при подъеме на высокую гору: порой ты оборачиваешься и замечаешь, что гиганты прекратились в карликов, а пропасти – в трещины – и это печально, как все необратимое, – но с каждым шагом твой горизонт уходит дальше. Она стала замечать мириады деталей. Ведь это так просто – прислушайся, и ты услышишь тысячи звуков, которых не было до сих пор; посмотри, и ты увидишь тысячи новых предметов и оттенков; загляни внутри себя – и, увы, не найдешь там собственных мыслей, потому что слишком редко слушал и слишком редко смотрел внимательно. Она научилась погружаться в осязаемую бессветность собственной души и поняла, что душа напоминает спокойную тропическую звездную ночь среди океана: душа состоит из темных волнений, невидимой бездны, из прекрасного недостижимого высоко-высоко, но в основном – из пустоты. Иногда, долгими и отрешенными ночами, она спускалась в лодке на поверхность этого океана и рисковала отправиться в небольшое путешествие, не отплывая далеко от корабля, иногда она ныряла в теплую воду, которая чуть светилась – ровно настолько, чтобы показать, что и она полна непрекращающей движение жизнью; но она пока боялась проникать в пустоту. Все эти дни она отдыхала. Только сейчас она поняла, столь утомительны могут быть двадцать пять лет непрерывного исполнения обязанностей – опутанной обязанностями она уже пришла в мир (как и каждый из нас), и до сих пор мир не выпускал ее. Сейчас выпустил.
   Лечебница для душевнобольных была обыкновенной средней лечебницей, поэтому над Одноклеточной производили обыкновенные средние процедуры, например, четыре раза взяли кровь из разных точек тела (будто кровь не везде одинакова), потом потеряли анализ и взяли кровь еще раз. В то время, когда процедур не производили, Одноклеточная была предоставлена самой себе. Каждое утро приходил врач, якобы для осмотра, а на самом деле – для исполнения обязанности, и Одноклеточная притворялась умирающей. Притворяясь, она закрывала глаза и видела сквозь закрытые веки мелькание теней и свечение весны, свечение усиливалось с каждым утром. Врач констатировал признаки агонии, но ничего не предпринимал. Ведь его обязанностью было лечить, а не излечивать. Если бы она и в самом деле имела все те симптомы, которые легко симулировала, она бы уже давно умерла.
   Ее поместили в небольшую палату с двумя койками и огромным окном из предположительно небьющегося стекла. Ее напарница по палате была тоже из умирающих и тоже не спешила умирать, а лишь стонала и плакала по ночам, иногда выла, как майская кошка, а под утро, случалось, говорила вполне разумно.
   Одноклеточная стала иначе относиться к людям. Сейчас каждый взрослый разумный человек, который встречался ей, по своему уму был трехлетним ребенком и, как трехлетного ребенка, его ничего не стоило отвлечь или обмануть. Или наказать, если нужно. Ее пугало лишь одно – она перестала чувствовать жалость к людям. Обладая почти беспредельной по сравнению с ними силой, она была способна эту силу использовать – для любой, даже самой бесчеловечной цели. Человечность и бесчеловечность значили для нее теперь так же мало, как обезьянность или безрыбность – она перестала чувствовать себя человеком. Иногда она ощущала беспричинные приступы ярости и с трудом сдерживала себя, понимая, что это один из главных симптомов и только, – в такие минуты она выходила в коридор и с ледяной вежливостью обращалась к расслабленным или устремленным больным. Расслабленные отвечали булькающими звуками, а устремленные пробегали мимо. Ей удавалось контролировать себя.
   Она часто размышляла о добре и зле, с некоторой грустью, напоминающей ностальгию, потому что эти понятия стали для нее отвлеченнее алгебраических формул.
   Утром первого апреля она проснулась свежей и отдохнувшей. Ей хотелось действовать и она решила начать сегодня, сейчас, потому что это самое лучшее в жизни – делать то, что хочешь, хотеть того, что делаешь, не задумываться, почему ты хочешь именно это, а не другое.
   Светлело. В самом центре квадрата огромного окна из серо-синей невидимости изредка выглядывала почти полная луна – будто призрак, спешащий обрасти плотью и задержаться в дорогом его сердцу мире, – и сразу же исчезала. По небу плыли неплотные облака.
   Во время утреннего обхода она притворилась умирающей чуть меньше, чем обычно, и врач приказал перевести ее в другую палату. Около девяти утра она, едва волоча ночи, с двумя такими же доходягами, как и сама, и в сопровождении санитара, вышла из здания. Лечебница для душевнобольных, в отличие от всех остальных лечебниц города (множественных, как метастазы), располагалась не в вертикальной, а в горизонтальной плоскости. Лечебница состояла из нескольких десятков зданий, старых и новых, в живописном и мусорном беспорядке разбросанных среди древнего парка. Ни одно из зданий не имело больше четырех этажей. Накануне вечером прошел дождь – не очень больные в вислоухих шапках убирали территорию, вяло водя метлами из сторону в сторону, это называлось трудотерапия. Жалование дворников начальство всегда делит между собой.
   Один из не очень больных пытался вымести лужу. Часть лужи никак не выметалась, тогда он отбросил метлу, лег на землю и стал лужу пить. Напившись, он с удивлением заметил, что большая часть лужи осталась на месте, – тогда он спокойно умыл лицо, встал и снова взялся за метлу.
   Одноклеточная обернулась к санитару – санитар был хорошо дрессирован и в ту же секунду среагировал на ее движение, а в следующую секунду на выражение ее глаз – глаз акулы. Время вдруг растянулось, как резина или как обещания политиков; она свободно увернулась от летящей в ее сторону руки и ударила сама. С тупого лица съехала бровь; санитар упал и задергался. Две больные спокойно стояли, держа за плечами мешки с грязной одеждой; мешки были сделаны из старых цветных матрасов и отвратительно пахли.
   Одноклеточная огляделась.
   В сумасшедшем доме сумасшедшими были и неодушевленные предметы, например, совсем рядом рос подлесок из неровно изогнутой проволоки, в основном арматурной. Проволочная поросль вполне натурально смешивалась с порослью древесной.
   Одноклеточная выбрала кусок проволоки потоньше и вырвала его из земли. Кусок имел длинный корень и основательно вскопал землю. Она связала санитару руки за спиной, оторвала полу своего халата и использовала ее как кляп. Не очень больной дворник продолжал спокойно мести лужу, но две более больные отвернулись и вяло побрели в случайном направлении. Одноклеточная вынула из матраса свою одежду и личные вещи. Она переоделась, ничуть не смущаясь из-за присутствия «дворника», – человеческие мнения утратили свои значения для нее. Она посмотрела на свою руку и пошевелила пальцами – кожа была содрана. Санитар перестал дергаться.
   Она решила пройти по территории лечебницы. Место было интересное. Она не опасалась ни преследования, ни нападения – у людей было слишком мало сил, чтобы справиться с нею. В сером небе появился небольшой просвет и ослепительно прекрасное белое облачное перышко подставило себя солнцу. Одноклеточная остановилась и долго смотрела, как перышко исчезает. Две больные уже скрылись за ветхими постройками.
   На свежепостроенной стене злободневно выделялись надписи: «Голосуйте за Среду и Субботу», «Голосуйте за социалистов», «Голосуйте за свободную любовь». Рядом же наглядно изображалось, за что именно предлагается голосовать в последнем случае. Оказывается, сумасшедшие такие же игривые создания, как и несумасшедшие. Были еще две загадочные надписи – первая: «Ах, жизнь наша неудовбер…» (надпись плавно переходила в неразборчивые каракули); вторая: «Ремонт» (табличка, прибитая к одинокому дереву). Одноклеточная прошла по недавно проложенной асфальтовой дорожке. Дорожка, как и все в этих местах, была сумасшедшей. Дорожка шла ровно, как нарисованная под линейку, но в неожиданном месте образовывала асфальтовую грыжу неизвестного назначения. В конце дорожки стояла одна телефонная будка и три лежали, поваленные. Стоящая будка была украшена подобием трезубца Нептуна, к трезубцу была привязана веревка, за веревку усердно тянул тощий сумасшедший.
   Одноклеточная шла мимо наружной стены. Уйти из лечебницы было очень просто – калитка была открыта, но в метре от калитки больные разобрали стену, чтобы не уходить, а убегать – это более льстило их самолюбию. Как и большинству из нас, им было достаточно имитации свободы.
   Солнце почти вышло из-за облаков и окрасило их в радужные цвета. Одноклеточная снова остановилась и полюбовалась этим явлением природы. В парке пели мелкие птички и кричали сороки, иногда взлетая с сомнительной грацией бумажных самолетиков; серые кусты были наполнены тучами серых воробьев; воробьи были невидимы, будто знаменитая рука Адама Смита, но стоило приблизиться, и воробьиная туча взлетала. В разных местах были расставлены схемы, помогающие заблудиться: на схемах были изображены желтенькие квадратики зданий под номерами, причем номера начинались с тридцатого и заканчивались пятьдесят четвертым. Ничего общего с реальностью схемы не имели.
   Одноклеточная прошлась за женщиной из персонала. В одной руке женщина несла большой кусок масла, а в другой – десятка два пробирок в подставке. Пробирки были заполнены коричневой кровью. Женщина свернула в блок с надписью «аффективные расстройства». Некоторые окна были приоткрыты, из окон слышались крики, плач и причитания. На дороге стояла еще одна сумасшедшая вещь – скамейка, приваренная к двум металлическим ободам. Сев на такую скамейку, ты мгновенно падаешь либо назад, либо вперед – прекрасное изобретение. Чуть дальше лежала бетонная тумба непередаваемо странной формы. Одноклеточная дважды обошла вокруг и убедилась, что это, скорее всего, скульптура в духе модернизма. Дух модернизма был настолько силен, что даже с таким интеллектом, как у нее, загадка не решалась быстрее, чем за минуту.
   Не обращая внимания на посетителей, которые уже начали появляться и принадлежали к несумасшедшей части человеческого общества, она постояла рядом с тумбой, отгадывая. Наконец, она перевела взгляд в сторону и поняла – это была скульптура, изображающая вполне конкретный трухлявый пень; оригинал стоял невдалеке. Что более всего странно, бетонная тумба оказалась изготовленной фабричным способом, был даже штамп фабрики. Одноклеточная почувствовала себя Алисой в стране нездоровых чудес и продолжила путешествие. Путешествие Алисы начиналось с бутылочки «выпей меня», здесь тоже было нечто подобное. «Подойди сюда» – приглашала надпись на стене. Одноклеточная подошла, но не слишком близко – около надписи был глубокий провал, аккуратно прикрытый трухлявыми досочками. Одни сумасшедшие охотились на других самым древним способом.
   В этом они далеко отстали от несумасшедших – несума­сшедшие знают тысячи более тонких способов охоты друг на друга и разгоняют этой охотой свою скуку.
   Она услышала звук глубокого падения, толкнув досочку ногой. Значит, это была не просто яма, а выход из системы невидимых подземных сооружений. Она осмотрелась – действительно так. Здесь и там из-под земли вырастали очень старые железобетонные колодцы, прикрытые решетками. Колодцы могли служить только для вентиляции многих подземных этажей, а жили там какие-нибудь Морлоки, не выносящие солнечного света, – бледные, нечеловекообразные, будто личинки муравьев, но питающиеся живой кровью.
   Декорации весьма напоминали уэллсовский кошмар: многие здания были построены с претензией на величественность, но время пощадило лишь претензии, а саму величественность уже разъело наполовину. Тем не менее, в зданиях кто-то жил. Одноклеточная увидела огромный бетонный портал в готическом стиле. Портал напоминал стократно увеличенный экскаваторный ковш. Она подошла и заглянула, думая увидеть вход. Нет, ковш был просто огромным ковшом и ничему не служил – еще одна сумасшедшая вещь. К ковшу вели две бетонных лестницы, полувековой давности, одна из них вросла в грунт и позеленела, очевидно, считая себя частью живой природы, другая лестница была выворочена неведомой, но могучей силой и небрежно брошена – так бросают пустую пачку от сигарет – кто это такой сильный?
   Солнце сейчас уже совсем освободилось от мало что прикрывавших облаков и выставляло себя во всей красе, как танцовщица стриптиза. Одноклеточная шла по аллее парка, глядя на солнце, которое прожигало зеленой полосой каждый древесный ствол, попадавшийся ему на пути. Навстречу шли люди с ведрами и сумками.
   – Почем сегодня масло? – спросила одна из женщин.
   – Пока не подорожало, – ответила Одноклеточная.
   – А мясо есть?
   – Есть, только с костями.
   – Мясо без костей не растет, – резонно заметила женщина и пошла дальше, к столовой.
   Вот почему все сумасшедшие такие худые, подумала Одноклеточная.
   У трамвайной остановки она нашла совершенно здоровую скамейку и посидела, пропустив четыре трамвая, подставляя лицо первому настоящему весеннему свету. Как хорошо быть никому не обязанной. Несмотря на свою фамилию и свой способ жизни, она до сих пор была малой клеточкой системы и не подозревала об этом. Сейчас она была свободна и могла делать все или ничего. Но прежде всего она должна была спасти ребенка.
   Есть тысячи причин безответственности, и лишь одна причина ответственности – реальная личная свобода.
   Она была свободна как никто больше, и именно поэтому она не имела права изменить своему слову. Урок всем тупоголовым диктаторам.
   Остаток дня она провела, гуляя по городу и покупая пирожки. Она говорила со многими людьми – это было приятно, будто поговорить в детском саду с милыми детишками. Все люди были очаровательно наивны и смехотворно целеустремленны. Им казалось, будто они чем-то занимаются. Одноклеточная удивлялась, что еще неделю назад она физио­логически была неспособна заговорить с незнакомым человеком – у нее не открывался рот и ноги прирастали к полу. Люди с удовольствием рассуждали о политике – так, будто политика хотя бы чуть-чуть зависела от этих рассуждений; люди пугали сами себя ужасным повышением цен и получали самоудовлетворение от такого духовного мазохизма; мужчины даже пробовали к ней приставать (в не особенно людных кварталах людям особенно не хватает качества) – с такими Одноклеточная расправлялась без сожаления, напротив, с радостью, с кровожадной радостью сильного зверя. Крыса Муся загрызла четверых, человек Муся уничтожил двоих, но те экземпляры были совершенны. Он чувствовала в себе силу на большее и в то же время чувствовала силу справиться с собственной жестокостью. Но, в любом случае, должны быть сделаны две вещи: должен быть спасен ребенок Листа и должна быть уничтожена операция, изобретенная Листом. Эта операция не была первой строкой первой главы новой истории человечества – эта операция была первой строкой сверхразумного и сверхжестокого эпилога.
   Обе задачи были ей по силам, поэтому Одноклеточная не спешила и не тревожилась.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 [22] 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация