А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Карнавал" (страница 20)

   20

...
   Главная движущая сила истории – глупость. Не только истории, но и бесчисленных жизненных историй.
   – А вот и вы, – сказал человечек и протянул к ней руку с черной книжечкой, – сейчас вы пойдете со мной.
   – Да, это я, вы угадали, – сказала Одноклеточная, – как ваше здоровье?
   – Вам наручники надевать или нет? Если будете спрашивать – надену.
   – Тогда я буду не спрашивать, а утверждать, – сказала Одноклеточная. – Здоровье ваше не очень.
   – Если вы вздумаете бежать, – сказал человечек, – то я вас поймаю и застрелю.
   – Как, и то и другое? Достаточно просто застрелить.
   – Вижу, что вы уже собрались бежать, – продолжал человечек, – у вас это не выйдет.
   – А у других выходит?
   – У меня под пиджаком… – начал человечек.
   – Пожалуйста, без эротических подробностей, я смущаюсь.
   Человечек покраснел.
   – Знаю, – сказала Одноклеточная, – у вас под пиджаком пистолет. И вы не маленький, а целый метр пятьдесят четыре. Маленькие всегда быстро бегают. Кто метр пятьдесят четыре – те все чемпионы по спринту. А на небе растут звезды.
   – Что? – удивился человечек.
   – Я над вами издеваюсь, – сказала Одноклеточная, – на­девайте наручники.
   В этот раз они ехали в машине. В зарешеченный гробик втиснулись Одноклеточная, доктор Лист и коротышка. Доктор угрюмо молчал. Пахло разлитым бензином.
   – Доктор, – сказала Одноклеточная, – со мной что-то происходит.
   – Что именно?
   – Я расширяюсь изнутри.
   – Это у нее после лекарств, – пояснил Лист человечку.
   Человечек кивнул.
   Одноклеточная следила за теми изменениями, которые начинались в ней самой. Она даже перестала дышать, чтобы точнее чувствовать. Это было приближением чего-то огромного и черного, но не зловеще черного, а мягко-черного, как теплая темнота ночной комнаты с занавешенными окнами, с угадывающимся лунным светом снаружи, – ты останавливаешься в дверях и протягиваешь руку к выключателю и медлишь, будто чего-то ожидая, будто что-то ожидает тебя. Душа человеческая, как и человеческая планета, имеет несколько материков, но материки эти еще не открыты. Они спят – громадны, темны и безжизненны. Иногда, носимая неразумными ветрами, твоя лодка пристает к берегу, о существовании которого ты не догадывался. И тогда ты замираешь и прислушиваешься к себе, стараясь понять, что же тебе открылось, стараясь понять смысл мгновения, уже веря в его огромность. Но оно уходит, уходит, уходит. И твоя лодка вновь находит свой путь среди мелкой зыби жизненного моря. Остановись! Эти земли спят, они могут так и не проснуться, ведь жизнь коротка, а душа огромна: они спят, убаюканы собственной тьмой, они ждут не Колумба или Беллинсгаузена, а только тебя – тебя, человека с факелом. Она остановилась у края незнакомой земли – в ее руке был факел. За пульсирующим в ритме сердца световым кругом была совершенная тьма, в которой иногда взблескивали иглы воспоминаний. Это было так страшно и так больно – как рыбе, упавшей на сухое, горящее дно лодки. Это действительно напоминало высадку на другую планету. Она сделала шаг, и это было так странно, что она испугалась и вернулась в глупый обыкновенный мир.
   Все трое молчали.
   – Спасибо за машину, – сказала Одноклеточная, – как у вас с бензином?
   Лист удивленно посмотрел на нее.
   – Плохо, – сказал человечек, – но ради такого случая выделили.
   – А как ваша жена? Мне приснилось сегодня – ваша жена и ваша дочь. Ваша жена была высокой и толстой, вдвое объемнее вас, а ваша дочь была моей подругой. У нее были тонкие соломенные волосы и на носу веснушки. Она была не очень умна и не очень красива, но она была моей подругой, а значит, лучшей в мире. Вот доктор Лист подтвердит, я ему рассказывала свой сон. Но вот жена у вас была не по размеру. Так как она поживает?
   – Я не женат, – сказал человечек и нахмурился.
   – Тогда я вас люблю, – сказала Одноклеточная, – я люблю влюбляться в любимых мужчин, если они не женаты. Я вас люблю, если вы скажете, почему на небе растут звезды.
   – Звезды?
   – Ей плохо, – сказал доктор Лист, – она только что перенесла операцию на мозге. Все, что она говорит, – это бред. Ее нельзя везти на машине, ее нужно срочно в лечебницу. Она может умереть.
   – Операцию на мозге? – удивился человечек. – А где же шрам?
   – На переносице. Видите, запеклась кровь. В ее голове была игла длиной восемь сантиметров.
   Человечек искренне поморщился. Видимо, он имел хорошее воображение.
   Так, хорошо, доктор, – подумала Одноклеточная, – ты поддерживаешь мою игру. Но даже тебе не нужно знать, что это всего лишь игра.
   Она снова ушла во внутренний мир. Мир был и прост, и сложен – он состоял из воспоминаний, каждое из которых можно было вызвать (реальное, как заснятое на кинопленку) из темных безлунных пространств, которые всасывали ее, как водоворот. Она чуть противилась этому водовороту, но все же шла. Мир был черен, но со всех сторон были разные оттенки черноты. Вдруг она почувствовала приближение чего-то живого и хищного; вспыхнула беспричинная ярость; она ударила головой о стенку машины. Удар был очень сильным.
   – Вы же доктор, – сказал человечек, – посоветуйте, что делать.
   – Ей нужно срочно в лечебницу, ей нужен покой и сон. Вы видите?
   – Вижу, – сказал человечек и посоветовался с рацией.
   «Нет», – сказала рация.
   – На небе растут звезды, – сказала Одноклеточная, – они растут даже днем. Когда идет дождь, звезды вырастают – они становятся больше после дождя. Люблю грозу в начале мая. Маяки помогают кораблям, но корабли не хотят платить за это. Поэтому завтра объявлено самоубийство всех маяков. А грозу я все равно люблю.
   Человечек наклонился к ней. Она говорила с закрытыми глазами.
   – Тебя я тоже люблю, – сказала она, не открывая глаз, – люблю, как кошка. Я вся горю. Ты же чувствуешь запах моей горелой шерсти? Отпусти меня, я хочу тебя обнять.
   Человечек отодвинулся и снова начал говорить с рацией.
   «Она бредит».
   «Что она говорит?»
   «Что меня любит».
   «Издевается?»
   «Нет, серьезно».
   «Тогда точно, бредит, – сказала рация, – а вы там пульс проверяли?»
   – Проверьте пульс.
   Одноклеточная сосредоточилась на своем пульсе, и он стал быстрым и неровным. Это было так же просто, как и пошевелить пальцами.
   – Совсем плохо, – сказал Лист.
   Человечек подошел и проверил сам – да, совсем плохо.
   «Что делать?» – спросил он рацию.
   «Если бредит, то везите в психлечебницу».
   «А если сбежит?»
   «Оттуда не сбежит, везите».
   Машина повернула и поехала в обратном направлении.
   – Доктор Лист, – сказала Одноклеточная, – я умираю. Передайте моей матери, что мне было неинтересно слушать. Природа же нашла еще один способ геометрических изменений. Румынские реакционеры плели антисоветские небылицы, пока сами не стали антисоветской небылицей. Вы помните, что говорил Соломон? Вы помните, что говорил Соломон?!!
   – Что? – робко осведомился человечек.
   – Он говорил, что глупые погибают от недостатка разума. А вы знаете, что он говорил еще?
   – Что еще?
   – Ага, вы хотите знать! Но я вам не скажу. Этого никто не знает, кроме меня, потому что его слов не записали. Но я вам скажу, если вы пообещаете хранить тайну.
   – Что же он говорил? – заинтересовался человечек.
   – Не обращайте внимания, это бред, – сказал Лист.
   – Он говорил, – сказала Одноклеточная, – что глупые погибают от недостатка разума. И добавлял: умные погибают от того же – от недостатка разума у глупых.
   – Я это запишу, – сказал человечек и записал.
   Доктор Лист снова нащупал пульс.
   – Ей нужно снять наручники, – сказал он.
   – Снимите, снимите, – взмолилась Одноклеточная.
   Человечек посоветовался с рацией.
   «Нужно снять наручники, она умирает».
   «На ваше усмотрение», – ответила рация.
   Человечек отстегнул наручники.
   – Глупые погибают от недостатка разума, – сказала Одноклеточная и ударила его чуть ниже ребер.
   Она села на скамье и расправила плечи. На полу валялся открытый блокнотик. Одноклеточная подняла его и прочла. «Умные погибают от того же – от недостатка разума у глупых».
   – Он действительно записал, и записал именно вторую половину фразы.
   – Ну и что? – еще больше испугался Лист.
   – Это были слова о нем, он не был глупым человеком – такая редкость в наши дни. Но я поняла только сейчас. Давай, доктор, полистаем блокнотик, мы прочтем немало умного. Смотри.
   Доктор Лист сидел, надув щеки.
   – У тебя что, метеоризм черепной плоски? – по-медицински пошутила Одноклеточная. – Нет? Тогда не надо так раздуваться.
   Она перевернула страничку.
   Телефоны, дальше.
   Она перевернула еще. Вот.
   Она вынула фотографию, приколотую скрепкой.
   – Что это?
   – Доктор, ты не можешь этого знать. Это фотография моей подруги, которая трагически погибла.
   – Та, которая снилась?
   – Да.
   – Наверное, давно, – Лист, вывернув шею, посмотрел на фотографию.
   – Очень давно. Но я никогда не видела этой фотографии. Мне нужно знать, зачем он носил ее с собой.
   Она толкнула человечка ногой. Тот пошевелился. Доктор Лист нагнулся над ним и поколдовал; человечек открыл глаза.
   – Что произошло? – спросил он.
   – Ничего, – сказала Одноклеточная, – просто у меня были тонические судороги и я случайно задела вас рукой.
   Человечек посмотрел на фотографию.
   – Отдайте.
   – Зачем вы ее носите? – Одноклеточная сжала рукой его запястье. Человечек поморщился от боли. – Если вы скажете неправду, я вас убью прямо сейчас.
   Человечек молчал, склонив голову на бок. Казалось, что он слушает, как под скамейкой перекатывается пустая банка. Наконец он поднял глаза и произнес.
   – Потому что я знаю, что произошло. С того времени, как я узнал это, я не могу не носить эту карточку. Это правда.
   Когда Одноклеточную доставили в лечебницу (ей снова стало плохо), а доктор Лист, надувшись и распушив усы, пристроился в углу, человечек достал фотографию и стал вспоминать. Он вспомнил жаркий летний вечер – рубашка, облипающая спину, воздух, прозрачный до синевы, еще струящийся над травами, но уже остывающий в верхушках деревьев, неподвижных, будто выгравированных на фиолетовом камне, – вспомнил совсем нелюбимую, почти случайную женщину, стоящую рядом в беседке. Беседка стояла на холме. Сумерки и дальняя, прилетевшая из-за реки, чуть слышная музыка делали женщину желанной. Впереди и вверху наливались соком звезды – действительно, после дождя звезды подрастают. Легкая июльская гроза случайно свела их, но гроза прошла, а они не уходили; уже перестала сереть полоска заката. Ему было девятнадцать, ей – тоже. Может быть, чуть больше. Она была некрасивой и полной, но чем-то привлекательной. Как много тумана в прозрачных июльских вечерах.
   В беседку вбежали еще трое. Она отвернулась, не желая быть узнанной, и коснулась его коленом. Он обнял ее за плечи. Она не сопротивлялась. Когда трое лишних ушли, вдруг стало тяжело стоять, и они осели на скамейку. Язык прилип к нёбу и отказывался говорить.
   «Меня будут ждать», – сказала она.
   «Значит, подождут», – сказал он с уверенной мужской интонацией и они оба поняли все.
   Утром было стыдно и горько. Они пробовали встречаться еще несколько месяцев, но взаимная антипатия была непреодолима. И он был на голову ниже ее. После рождения дочери он иногда заходил в дом и делал подарки. Но дочь не знала, что у нее есть отец. Дочь была похожа на мать – не очень умна и не очень красива. Но он любил ее настоящей любовью – не так, как дядя, приходящий в гости.
   Однажды он спросил дочь, какого отца она бы хотела иметь.
   «Никакого, я так привыкла».
   «А если бы он был?»
   «Не знаю, наверное, такого, как вы».
   «Почему?»
   «Потому что вы любите меня, хотя я вам чужая. И я верю вам».
   «А маме?»
   «А маме не верю. Ей ничего нельзя говорить. Она или всем расскажет, или сделает так, что мне будет очень стыдно».
   «Разве тебе есть чего стыдиться?»
   «Есть. Я нарисовала картинку, портрет одного мальчика, и показала картинку маме. Я думала, что картинка будет непохожей, и она мне так и скажет, а она сказала, что мне рано думать о мальчиках. И мне было очень стыдно. А потом она рассказала об этом соседям. Сама-то хороша! Нагуляла меня неизвестно где и неизвестно с кем!»
   «А мальчик был красивый?»
   «Да. В него влюбился весь класс. Девочки, конечно, даже старшие девочки. Но все это зря, потому что он скоро уедет, он музыкант. Он уже был во всей Европе. Вы представляете, во всей Европе!»
   «А тебе он нравится?»
   «Если вы никому не скажете».
   «Понятно».
   Человечек сидел и вспоминал. Наверное, самой настоящей любовью в его жизни была дочь. Все остальное было – как помои, которые ты ешь, чтобы не умереть голодной смертью. И что же? В тринадцать лет его дочь умерла от менингита. Это в стране, где всеобщее обязательное здравоохранение! – так он думал тогда. Но так ему сказали. С тех пор он ненавидел врачей – это была и ненависть и беспричинная брезгливость одновременно, – когда ему приходилось говорить с врачом, он старался не подходить близко и не выходить из рамок стандартных фраз. Человечек сидел и вспоминал, ему было что вспомнить.
   – Вот и подъезжаем, – сказал он Листу.
   Лист совсем съежился.
   – А бить будут меня?
   – У нас гуманная страна. Конечно, будут, но по закону.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 [20] 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация