А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Карнавал" (страница 14)

   14

...
   Карьера – лестница без ступенек, каждую следующую ступеньку приходится пристраивать самому, поднимаясь выше. Для этого недостаточно трудолюбия и терпения, нужно еще уметь не бояться пропасти, которая всегда впереди.
   Если бы ход наших судеб был записан в некоторой книге, то, открыв эту книгу, можно было бы убедиться, что судьба доктора Листа всегда стремилась к единственной вершине, будто египетская пирамида. И, подобно египетской пирамиде, его судьба должна была закончиться, достигнув вершины. Первыми камнями в основание этой пирамиды легли книги, которые доктор Лист читал в детстве, – это были книги по медицине. Только такой род книг признавали его родители-медики. Первой его книгой для раскрашивания был анатомический атлас. Первыми его словами после «мама», «дай» и «скальпель» были названия болезней, часто по-латыни. Эти склонности маленького вундеркинда были вовремя замечены и оценены окружающими; судьба предоставила маленькому Листу понимающих учителей, восхищавшихся друзей и другие редкие блага. Одаренный ребенок закончил школу за восемь лет (о чем появилась статья в районной газетке) и, благодаря статье и умелым родителям, легко поступил в мединститут. Здесь ему также повезло с наставниками. Та пропасть, которая всегда впереди, еще не была заметна молодому Листу.
   Если со стороны его карьера казалась направленной к цели, как стрела, выпущенная из лука мастером спорта, то сам Лист часто замечал в своей судьбе неожиданные отклонения, которые сам же и поощрял. Однажды он пошел с друзьями в горы, считая, что альпинизм, как спорт мужественных людей, более всего к лицу хирургу. Полагаясь только на судьбу и совсем мало заботясь о своей безопасности, он ухитрился сорваться со скалы и получить девять переломов костей, и ни один из них не был переломом руки. Судьба берегла его руки. За восемь месяцев нетрудоспособности Лист прочитал огромное количество книг и, главное, именно тогда ему пришла в голову идея о возможности регенерации нервной ткани. Судьба не зря позвала его в горы, судьба настойчиво проводила в жизнь собственный коварный план. Как и многие молодые люди своей эпохи, он считал, что предназначение человека в служении обществу, а «девушки – потом». Иногда, впрочем, он начинал сомневаться в обязательности аскетизма и делал случайные резкие рывки в разные стороны. Судьба вела его, как разумный хозяин собачку, она ослабляла в такие моменты поводок, но только для того, чтобы позже сильнее натянуть его. Лист рано заметил эту политику судьбы и даже пробовал бунтовать: однажды одна из его первых пациенток, уже вполне здоровая, откровенно потянулась и вызевнула: «ааа-Любви хочу, любви-а». При этом под ее кофточкой так соблазнительно округлилась грудь, что доктор Лист, придя домой, устроил умственную голодовку – он пообещал своей судьбе, что перестанет читать медицинскую литературу, пока судьба не предоставит ему любви. Судьба вначале не верила в серьезность голодовки, потом начала присылать своих представителей в лице уговаривающих авторитетов, потом стала присылать очень аппетитные книги, которые так хотелось открыть, но в конце концов сдалась. Конец концов наступил скоро – через две недели интеллектуальной голодовки судьба прислала доктору Листу именно ту пациентку, которая зевала о любви. Тогда Лист понял, что может выбить у судьбы любое благо.
   Когда хозяйка откармливает гусыню к Рождеству, она заботится о несчастной птице, ограждает ее от опасностей, по мере возможностей уберегает от болезней и, конечно же, не жалеет корма. Может быть, глупая гусыня воспринимает хозяйские руки как руки судьбы? Если бы птица обладала некоторым разумом, она могла бы заметить, что никакие блага не даются просто так, и слегка позавидовать вольным птицам, которые черными силуэтами скользят над вечерним горизонтом. Возможно, что человеческая судьба и не так жестока, как судьба гусыни, но, без сомнения, она действует в своих собственных интересах. Те люди, которых ведет судьба (а она ведет не всех), это знают или узнают со временем.
   Та же судьба с помощью непередаваемого хитросплетения случайностей избавила Листа от военной службы, она же устроила его в один из лучших хирургических центров. Тут, кажется, и сам Лист понял, что именно хотела от него судьба – он начал работать над своей лабораторией, как весенняя горлица над устройством гнездышка. Все перемены и катаклизмы, происходившие в стране, проносились над его головой, не шевеля на ней ни одного волоска. В последнее время Листу особенно везло – как гусыне за две недели до Рождества – это значило, что судьба вывела его на финишную прямую. А что же дальше? – подумал доктор Лист и впервые заметил, какая пропасть лежит у него под ногами. Ему оставалось либо сделать последний решающий прыжок, либо отступить. Но отступления судьба не могла позволить.
   Перед последним прыжком Лист несколько колебался. Судьба заметила его колебания и подсунула ему одновременно и кнут и пряник: в роли пряника был неожиданно появившийся донор, а в роли подгоняющего кнута – группа ветреных, но очень платежеспособных молодых людей, которые не любили шутить. Молодые люди требовали сделать операцию некоторой неизвестной особе, якобы неизлечимо больной. Таким образом, у Листа было две возможности: первая – сделать гением самого себя, вторая – сотворить гения преступного мира, нового профессора Мориарти, возведенного в энную степень. Конечно, из двух возможностей Лист выбрал первую.
   Одна из трудностей была в том, что сам он провести операцию не мог. Не мог он и поделиться секретом, ибо, когда по-дружески делишь секрет (тебе половина – и мне половина), оказывается, что обе половины съедает кто-то третий. Поэтому он выбрал особенный путь: во-первых, он до предела автоматизировал операцию – так, чтобы ее мог выполнить непрофессионал под руководством профессионала; а во-вторых, нашел такого добросовестного непрофессионала. Операция представляла, в сущности, обычный стереотаксис, если не считать предварительных процедур, связанных с подготовкой донорской ткани; операции контролировалась томографом, целым компьютерным центром и, главное, светлым умом самого Листа. Все время операции пациент находился в сознании. Непрофессионалу, т е. Одноклеточной оставалось только нажимать кнопки и слушать мудрые указания.
   В случае успеха (а неуспех, очевидно, не был запланирован судьбой) доктор Лист рассчитывал на многое. Конечно, это был прыжок без возврата – маленький шаг, предпринятый одним человеком, и огромный скачок вперед всего человечества. Но человечество – потом, сначала огромный скачок самого доктора Листа. Ему было страшно, и он даже признавался себе в этом, он изучал этот страх как симптом. Точно так же боялась его беременная жена Лиза (та самая, которая зевала о любви), она собиралась всего лишь родить ребенка, но это все умеют, а вот доктор Лист собирался заново родить самого себя. Поэтому он несерьезно относился к страхам Лизы и серьезно – к своим.
   Итак.
   – Я занялся этим, чтобы провести операцию на себе, – сказал доктор Лист, – и вы обязательно мне в этом поможете.
   – Зачем вам это нужно? – удивилась Одноклеточная.
   – Вам соврать или сказать правду?
   – Соврите.
   – Я ставлю эксперимент на себе, чтобы принести пользу человечеству.
   – Понятно, вы хотите только личной выгоды.
   – Это не совсем так. Мы с вами знаем, что подобные операции не должны получить распространения. Мы можем замедлить старение, вылечить безнадежного больного, спасти человека после травмы. Но для этого должен погибнуть ребенок. Если об экспериментах станет известно, то ими займется мафия. Кроме наркотиков, игорных домов, рэкета и проституции, у мафии появится еще одна возможность порезвиться. Но сейчас мы имеем право на одну попытку. Если все пройдет удачно, то я получу большие преимущества – у меня возрастет и физическая сила, и интеллект – скажем, до четырехсот или пятисот единиц. Как вам это нравится?
   – Дарвин имел примерно сто сорок.
   – Вот в этом-то и дело. Я скажу откровенно – когда я был ребенком, я все время мечтал. Я мечтал о том, что буду знать все языки, играть на всех музыкальных инструментах, превзойду всех в силе и ловкости.
   – Кажется, вы и сейчас ребенок, – печально произнесла Одноклеточная, удивляясь собственной женской интуиции, – вы же продолжаете мечтать?
   – Сейчас это не мечты, а планы. Раньше я мечтал неконкретно. Я мечтал, что изобрету что-нибудь такое, что прославит меня на века. Но мне никогда ничего не удавалось.
   – Это вам-то?
   – Да, мне. Я знаю три языка, но я потратил на них уйму времени, и знаю я их плохо. Я не знаю математики или истории, я не умею рисовать. Не потому, что я не хотел этого, а потому, что, занимаясь чем угодно, кроме медицины, я обязательно наталкивался на барьер. И барьер меня останавливал. Вам знакомо это?
   – Нет.
   – Вначале все идет хорошо и все удивляются твоим способностям, и ты сам удивляешься, но вдруг твое продвижение замедляется и останавливается. Ты не веришь, что это произойдет, но знаешь, что это произойдет обязательно. Вера странная вещь – можно, например, верить в Бога, зная прекрасно, что его нет. Если бы только в Бога. Во что вы верите?
   – В любовь. Но я тоже знаю, что ее нет, я уже прожила лучшую треть жизни. Вы говорили о барьере.
   – Да. Ты останавливаешься и видишь, что сумел уйти дальше большинства людей, но не смог добиться ничего настоящего. Настоящего – именно так. А какой-то недоучка творит настоящее, играя. Чтобы создать настоящее, не обязательны воля и упорство, нужны врожденные способности. Мои способности позволили мне создать единственную настоящую вещь – вот этот самый эксперимент. Но он антигуманен, он чудовищен и мерзок, как гигантская сколо­пендра. Каждую ночь мне снится, что после операции я превращаюсь в ядовитую многоножку. Я так привык, что даже не просыпаюсь в холодном поту. Этот эксперимент нужно разрушить, раздавить ядовитую гадину. Вы думаете, я не понимаю этого. Но только у меня есть шанс – шанс взять самому те способности, которые мне не дала природа. И тогда я смогу сделать еще много настоящего. Вот тогда можно будет думать о пользе для человечества. Я прав?
   – Да, – сказала Одноклеточная, – а крысы?
   – Что крысы, – не понял доктор Лист.
   – Самые добрые и спокойные из них после операции становились убийцами. Вы тоже хотите стать гениальным убийцей?
   – Но человек – не крыса.
   – Смотря какой, – сказала Одноклеточная, – я видела шестерых бандитов, из тех, что собираются вам заплатить. Они все на одно лицо – у них крысиные физиономии. Будто кто-то подбирал их по одному образцу. Потом я снова встретила одного из них, в одиночку они не так похожи на крыс. Они становятся крысами только когда ходят кучками.
   – Это только насмешка природы, – возразил Лист.
   – А как же Мафусаил, который убил двоих, причем одному сломал все пальцы уже после смерти – он получал от этого удовольствие, – как же Мафусаил, который откусил мне мочку уха? Вы же читали лабораторный журнал, вы помните, чего ему хотелось. До операции он был смирным.
   – Я помню, он хотел сварить из вас суп, а из меня сделать чучело. Еще ему хотелось содрать с вас кожу живьем. Это был всего лишь бред больного. Я думаю, что на него напали, и он защищался. Потом он раскаялся. Вспомните, он не защищался, не пытался бежать, когда в него стреляли.
   – А если не так?
   – А если не так, – Лист вдруг почувствовал раздражение, – а если не так, то ничего страшного. Прогресс эволюция жестокости – вы слышали об этом? И социальный, и биологический прогресс. Сравните войны прошлого и нынешнего веков. Сравните последние региональные конфликты с войнами прошлого – с каждым годом люди становятся все более изобретательны в жестокости, все более ленивы или порывисты в милосердии.
   – Вы знаете такое слово?
   – Я знаю, что это всего лишь слово.
   – Хорошо, тогда скоро мы уничтожим друг друга?
   – Нет, мы просто живем в переломную эпоху. В эпоху перехода от личности к организации. В эпоху пролога к настоящему человечеству. Пока еще человечества нет, есть лишь среднее арифметическое пяти миллиардов особей. Но все меняется на глазах. Люди объединяются плотнее и плотнее, я имею в виду информационное объединение. Сейчас начинается эпоха симбиоза человека и машины. Машина – та соединительная ткань, которая спаивает вместе миллионы человеческой организмиков. Вы не имеете права убить машину, но машина может убить вас. Машина лишь выполняет функцию, функцию важнее индивидуальной жизни – функцию объединения. Громадным скачком в эволюции было появление многоклеточности. Сейчас мы на пороге нового скачка – возникает единое, многоклеточное человечество. И жестокость есть на самом деле целесообразность. Все ненужное должно быть уничтожено. Кто не наш, тот против нас. Нация превыше всего. Мы единственные и качественно новые. Мы – очередной Рейх. Мы – очередной Рим. Уже не модно говорить: «Я». Вы помните Ницше?
   – Как раз он был одиночкой.
   – Но его идеология была использована партией – первым многоклеточным организмом. То же произошло с Дарвином, Марксом и другими. Бойтесь слов – даже самые добрые из них могут оформиться в голодную вселенскую идею. Но жестокость организации есть только жестокость лейкоцитов, которые убивают инородные клетки.
   – А как же организации, которые уничтожают собственных членов?
   – Это просто больные организмы.
   – Больной организм, уничтожающий миллионы?
   – Уничтожающий всего лишь сам себя. Скорее всего, он заражен микробами или вирусами, то есть одноклеточными. Мы живем в протерозое.
   – Где?
   – Не где, а когда. В тот период, когда на планете стали возникать первые многоклеточные. Наверняка они были так же несовершенны, как и мы сейчас. Тогда еще не было биосферы, была лишь голая горячая земля, совсем без кислорода. Посмотрите, что мы имеем спустя миллиард лет.
   – Мы имеем близкую перспективу гибели биосферы, перспективу голой горячей земли, возможно без кислорода.
   – Вы преувеличиваете.
   – Совсем немного. Но что вы хотите для себя?
   – Я хочу стать клеткой мозга, а не кости или, скажем, анального отверстия. Каждый должен выполнять свою функ­цию – ту, к которой он наиболее способен. Мне нужны способности.
   – А если он не хочет выполнять функцию?
   – Тогда он погибнет. Я же говорю вам, что это не жестокость, а целесообразность. В эту сторону направлена эволюция, а эволюцию не остановить.
   – Что вы хотите от меня? – спросила Одноклеточная.
   – Я хочу, чтобы вы помогли мне провести операцию.
   – Я не смогу этого сделать.
   – Я вас научу.
   – Я не буду учиться. Потому что, если вы правы, то для меня в этой жизни не остается места. Я всегда была и буду одноклеточной. За мной уже охотились – и мафия, и государство, и просто маленькое человеческое стадо, которое собиралось отнять у меня золотую цепочку. Похоже, вы правы, одноклеточные уничтожаются. Поэтому я не стану вам помогать.
   – Это не изменит положения вещей.
   – Пускай не изменит. Зато я буду делать то, что хочу. Я не могу быть клеточкой ткани. И еще одно я вам скажу – не забывайте, что именно многоклеточные изобрели смерть – и также страх смерти. Бойтесь страха смерти, его не знают только такие, как я. Одноклеточные были бессмертны и могли прожить хоть миллион лет. Кроме того, самые прекрасные существа на земле это не динозавры или киты, а одноклеточные радиолярии. Эволюция больше не смогла создать подобной красоты, хотя старалась целый миллиард лет.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 [14] 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация