А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Наблюдения за жизнью: Стихи. Переводы" (страница 1)

   Михаил Рафаилович Вирозуб
   Наблюдения за жизнью

   СТИХИ

   РЕКВИЕМ ПО ОДНОЙ СЕМЬЕ

   ДОМ


Я узнал эту зиму, как в детстве: январь,
Стылый дом, где соседка варила обед,
А девчонка на кухне читала букварь.
Да, я был здесь – тому уже тысяча лет.
Мне бы мимо пройти, чтоб опять – ни следа,
Мимо кухонь, где мыши да стулья одни,
Подтекает из ржавого крана вода,
И от века живут неприметные дни.
Я родных соберу, и рассядемся мы
Вкруг стола и закусок, уставленных в ряд.
На стекле – тень от храма святого Кузьмы —
Он стоял здесь под окнами, так говорят.
Отсвет газа ложится на крашеный пол.
Скоро чайник вскипит, я стаканы возьму.
Как мы быстро расстались! Как быстро ушёл
Дом, который не нужен теперь никому.
Видно, нищие мы и уже не снести
В этих стенах последнее злое вдовство,
И, расползшийся дом зажимая в горсти,
Запылённого рая вдохну торжество.
Где ты, брат мой, гостиничный червь? Закури
Свой дерьмовый табак и на стуле согнись,
Душу выверни – что зацепилось внутри?
Кашляй, кашляй, за горло рукою схватись.


Я узнал этот город: вот в кухне окно,
И роскошен январь, и по-прежнему бел.
Проходите, я стулья расставил давно.
Проходите – и чайник как будто вскипел.

   «Было так: деда не стало…»


Было так: деда не стало.
Дальняя родня
перестала съезжаться
и спать у нас на полу.


А в доме напротив – новые занавески;
в доме напротив – прежняя суета.


Вскоре иссякли письма
из Мариуполя и Кургана.
Потом умер брат матери.
Некому стало звонить
Матери по вечерам.


А в доме напротив – новые занавески;
в доме напротив – прежняя суета.


Она осталась с отцом
один на один.
На много лет.
Потом не стало отца.
Он растерял всех родных —
так бывает со стариками, —
и что его больше нет,
заметили только двое:
мать и я.


А в доме напротив – новые занавески;
в доме напротив – прежняя суета.


Она прожила ещё год.
Я привозил продукты,
заводил стенные часы —
дед купил их к свадьбе
сто лет назад, —
садился поговорить.
Когда мать умерла,
я реже стал бывать
в той нашей квартире.
Она пуста. Я приезжаю
полить цветы,
завести часы.


А в доме напротив…
в доме напротив…

   ФОТО

   Фотография Я. Соболя.
   Увеличение портретов.
   Негативы хранятся.

В Гомеле, в Одессе, может статься,
В праздники, которых больше нет,
Прадед мой с прабабкой шёл сниматься
На фотографический портрет.


Чёрного сукна надел он брюки,
А она – муаровый платок,
И фотограф Соболь вскинул руки
И большое кресло приволок.


Усадил, поставил и поправил,
И пластину вдвинул в аппарат —
В этом деле много всяких правил,
Соболь всё учёл и свет прибавил —
И в альбоме карточки лежат.


На меня похожи эти лица,
Только кто чей брат и дядя чей?
Видно, время – это вереница
Незнакомых мельников, врачей.


Я смотрю и жду: на чашку чаю
Бородатый прадед зазовёт,
Спросит, как я Тору изучаю,
Хорошо ли сапоги тачаю,
Сахар в чай кладу я или мёд.


Мы ведь просто маленькое племя,
Есть меж нами сходство и родство;
На коленях я качаю время,
Юное, трёхлетнее всего.


И фотограф Соболь умилится:
– Как назвали, – спросит, – пацана?
Жаль, что время сохраняет лица,
Но не сберегает имена.

   СЕМЕЙНЫЕ ХРОНИКИ


Иного предназначенья
И слов не надо иных:
Лишь вспомнить без исключенья
Всех умерших и живых.


Вписать имена и даты,
Как шла по пятам беда,
Как прадед ушёл в солдаты,
А дед ушёл навсегда.


Каждую мелочь вспомнить:
Плач бабок, смех мелюзги,
Любовь, и от лампы копоть,
И даже свои шаги.


Но только никто не скажет,
Где путь, где конец пути,
И я родился и умер,
И вынес, что смог снести.

   «А стоит вернуться?..»


А стоит вернуться?
В свой воробьиный двор
(однажды зимой я протаял дырку в окне:
посреди двора протоптали тропинку —
как птичьи следы),
в тот злополучный день,
когда я матерился и шваркнул дверью,
когда побоялся за угол завернуть.
Но ты умный, всё понимаешь:
что значит «в реку дважды войти»
и тому подобное.
А всего-то надо —
дойти до конца двора!
Там ждут не райские кущи,
а вроде другая жизнь.
Или будет прежняя, только хуже,
когда ты убедишься,
что за углом ничего нет.

   ВЕСНА


История – это неделя, а год велик;
скоро получка, значит, придётся туго
всего три дня. Жена попросила лука
купить. Мужчина свершает свой круг земной.


Бедность – это когда твой ребёнок сыт,
а сам ты голоден. Много недель уже
мяса не ел. Кому о такой нужде
расскажешь? Разве что Богу: услышь меня!


…Женщина медленно с сумкой идёт домой.
Кому признаться, что денег нет на трамвай?
Снег сошёл, но ещё не видна трава…
Вниз по бульвару – к площади – через мост…


Зябко. С матерью снова скандал. Приду —
надо готовить ужин. На кухне мать
жарит что-то отцу… Придумать бы, чем кормить
мужа! Как хорошо, что уже весна!


…Если взглянуть на город, увидишь: март,
комната, толстый ребёнок почти уснул;
женщина к мужу идёт, тот присел на стул,
слушает, не остановится ли трамвай.

   «Молодыми родителей…»

   Sie Uebten sich beide, doch keener
   Wollt'es dem andern gestehn.
Heine

Молодыми родителей
я помню мало,
потому что в детстве и юности
не вглядывался в лица,
стараясь запомнить черты,
а потом видел родителей
только старыми.


Когда я был маленьким,
родители часто ругались,
вернее, кричал отец,
хлопал дверью,
мать плакала в своей комнате.
Хотя нет! Тогда ругались редко,
чаще – когда состарились.


В детстве хочешь не замечать родительских ссор,
а повзрослев, я подумал:
может, это было из-за денег?
Мама годами ходила в одной блузке,
а отец-книжник
зарабатывать не умел.


Но он рассказывал, что четыре года
ухаживал за красивой мамой,
водил в театры на галёрку
и в кино на последний ряд.
А уезжая, писал письма
два раза в день.
Она отвечала чуть реже.


Чемоданчик с письмами лежит на антресолях.
Однажды отец попросил:
– Выкинь его!
Не хочу, чтобы кто-то читал и смеялся.
Ему было неловко.
За непосредственность, смешные прозвища —
не знаю за что.
И тогда я понял:
они любили друг друга.

   «Был разговор с отцом…»


Был разговор с отцом.
Он говорил, что много прочёл за жизнь:
о Пушкине, декабристах,
о древней истории, старой России
и ещё много-много романов.
Конечно, о лагерях и сталинских временах,
вволю самиздатских статей,
которые прятал в узле на шкафу,
а теперь ему всё это неинтересно.


Я приходил к нему, горячился,
хотел рассказать о новых книгах,
о политике, об открытых архивах,
мемуарах, опять о Пушкине
и декабристах, а он повторял,
что ему это неинтересно.


Я спросил наконец:
– Что же тогда, па?
А он всего-то сказал: потерпи, поймёшь!
Я думал, что он уходил от ответа,
а он просто уходил.

   «Я почему-то забываю даты смерти…»


Я почему-то забываю даты смерти,
а лучше помню дни рожденья.
Наверно, оттого, что умиранье
растягивается на недели, даже годы.
Вот так роман, казалось, длинный-длинный,
дочитан до конца почти – и видишь
решительное слово «эпилог».
Тогда ты понимаешь, что читать
осталось только несколько страниц,
и медлишь сам, растягивая чтенье,
и точки ждёшь последней.
Так и смерть…

   БАЛЛАДА О ПОСЛЕДНИХ


Я – последний, носящий фамилию эту
в незнатном моём роду.
Что ж, походили по белу свету,
а я последним иду.
Чуть вырастали – ив путь-дорогу,
женились в семнадцать лет,
и, не плошая, молились Богу
о подмётках своих штиблет.
Мельники, шапочники, солдаты —
всяких хватало вех!
Отец на фото расставил даты —
последний, кто помнил всех,
теснившихся в крохотном промежутке
в затылок, почти впритык.
Отец смеялся еврейской шутке,
последний, кто знал язык.
Врачи, сапожники, инженеры —
искры пламени, тень в окне…
Быть последним из нашей семейной веры
досталось мне.
И, как Адам, названия давший
миру из уст своих,
скажу: вот люди с фамилией нашей,
я перечислю их.


А после того, как я назову
те библейские имена,
последнюю я сочиню главу
про новые времена,
когда забросят эту тетрадь,
ничьим станет дед-солдат,
и станет некому разбирать
закорючки чернильных дат.

   «Телефонная книжка…»


Телефонная книжка.
Мамин почерк.
Я помню эти фамилии!
Лет тридцать назад
они были известны,
но из рассказов о них
не вспоминается ничего.


Я наткнулся на память об этих людях
и скользнул глазами по выцветшим именам.
Да Бог с ними!
Они нужны мне только потому,
что это была мамина жизнь,
а я пытаюсь вспомнить её голос.

   «Не выдумать слова…»


Не выдумать слова,
а выдохнуть слова,
чтобы они могли согреть,
как пар, который греет руки
в морозный день.


В детстве я не знал о том,
что мы жили трудно.
К зиме мы покупали много яблок —
антоновку, – места не хватало,
мы закладывали их в окно.
Я ждал:
когда будут испечены последние
и станет пусто между рамами —
там и весна!


Тот вкус печёных яблок
с вареньем или мёдом
я слизываю с губ, когда сижу
в нетопленном гостиничном сарае,
а пар изо рта
висит в воздухе
и никуда не уходит.

   «Когда мы уходим из дому…»


Когда мы уходим из дому,
даже если дом наш счастливый,
мы не думаем, что берём билет в один конец.
Воспоминания молодым не нужны.
Потом мы живём, остаёмся одни,
и начинается последняя из наших жизней.


Я вышел из дому тысячу лет назад.
Мама испекла пирог на дорогу,
накрыла на стол в последний раз,
а я был уже не с ними,
стал одеваться, спеша.
– Тебе не холодно?
Я, кажется, отмахнулся.
Не помню, обнял ли я их тогда.
Мама сказала напутственные слова —
наивные, – которым научил дед.
Отец сунул немного денег.
Они вышли на порог
проводить меня,
а я оглянулся только теперь.

   ПОСЛЕ РЕКВИЕМА. НАЧИНАЯ С ДЕТСТВА

   «Песню про космические карты…»


Песню про космические карты
крутили по радио каждый день.
Я орал её во всё горло,
потому что мне было пять лет
и мы жили на даче.
В воздухе кувыркалась птица:
она радовалось, я тоже.
На опушке леса сидела мама,
улыбалась, рвала травинки.
Отец, наверно, был в городе,
его я не помню, хотя
вчера мы построили с ним шалаш.


Однажды я заигрался,
исчезнув на целый день,
а когда вечером прибежал,
мама сидела в саду у стола,
тысячу раз выведя на листе бумаги:
– Что делать? Где искать?
Мне было семь.


Я гонял на велосипеде —
отец купил у соседа б/у-шный,
тонул в речке,
влюбился в большую девочку
лет десяти…


Потом я был на той даче.
Говорили люди:
– Не возвращайся! – А я поехал.
Там нет никого.


Разве я сомневался:
съездить – не съездить?
Ведь, если не возвращаться
туда, где было плохо,
если не возвращаться
туда, где было счастье,
то как забыть горе?
как забыть счастье?

   «Я ненавидел тётку…»


Я ненавидел тётку.
Отец говорил, что она гнала нас из дому,
когда мать болела, а я только родился.
В комнате, разгороженной занавеской,
нас жило шестеро, две семьи.
Квартирный вопрос!
Мать потом мучилась,
так и не помирившись с сестрой,
а я прожил полжизни, думая:
– Нельзя простить!


Нельзя простить,
когда голодному сыну
достаётся большая котлета,
а голодному племяннику – маленькая.
Но была ведь война —
кто измеряет котлеты,
кроме обезумевшей матери!


Не получилось простить,
когда русская баба крикнула мужу
«жидовская морда».
Они прожили вместе долго,
родили двоих детей.
Она умоляла до смерти —
не умолила.


Наверно, все они были
хорошие люди.
Просто кто-то не вынес
невыносимости жизни.


Неужели и это было
ради нас?

Чтение онлайн



[1] 2 3 4 5 6 7 8

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация