А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Игры сердца" (страница 4)

   Глава 6

   Когда вышли на улицу, то оказалось, что свет в мастерской был неярким, рассеянным, странным не только из-за формы окон, но и оттого, что небо затянуло белесой дымкой. В воздухе сеялся мелкий дождик.
   «И совсем не из-за Северины такой был свет», – подумал Иван.
   Наблюдение было явно не из разумных, и вслух он сказал:
   – Куда тебя проводить?
   – Вы можете меня не провожать, – ответила она. – Мне здесь близко. На вокзал.
   От Краснопрудной улицы до площади трех вокзалов в самом деле было совсем близко, минут десять пешком. Иван вздохнул с облегчением. Общество Северины тяготило его.
   – А куда тебе ехать? – все-таки поинтересовался он.
   – Домой.
   Раз она так ответила, то можно было бы уже и не выспрашивать подробности. Но он все же спросил:
   – Домой – это куда? Адрес есть у тебя?
   – У меня нет адреса, – ответила она. – Ибо я живу в общежитии.
   От ее дурацкого «ибо» его перекосило. Если он что и не мог терпеть в женщинах, то вот эту вот манерность, это желание казаться не тем, что ты есть, это… Впрочем, Северина, кажется, не манерничала. Она шла рядом с ним молча, на его вопросы отвечала односложно и не бросала на него томные взоры, а смотрела вниз, на свои туфли.
   Иван тоже перевел взгляд на ее туфли. Правая немного разошлась на носке по шву, и в небольшой дырке виднелся кончик голого пальца.
   Они как раз проходили вдоль вереницы киосков, торговавших всякой всячиной. Иван опустил было руку в карман куртки, чтобы достать кошелек. Но замешкался: он не знал, как дать Северине деньги. Ну что она о нем подумает? Или, может, сказать, что это только на колготки?
   «Еще мелочь ей отсчитай, – сердито подумал он. – Чтоб без сдачи!»
   – Иди, я сейчас догоню, – пробормотал он.
   Не глядя на него и не останавливаясь, Северина пошла дальше, а он подошел к киоску.
   – Колготок дайте штук пять, – быстро сказал Иван.
   Продавщица, читавшая истрепанную книжку, подняла глаза и взглянула на него с интересом.
   – Вам на кого, молодой человек? – игривым тоном спросила она.
   – На довольно худую девушку, – нетерпеливо пояснил Иван.
   – А в какую цену?
   – Хорошие давайте, – сердито проговорил он. – Которые не рвутся.
   – Колготки все рвутся, – произнесла продавщица таким тоном, словно речь шла не о качестве колготок, а о бренности бытия. И, бросив на него очередной игривый взгляд, предложила: – Может, чулочков возьмете? Они эротичнее.
   – Побыстрее, пожалуйста, – поторопил Иван.
   Она вздохнула, порылась в картонной коробке и положила перед ним стопку пакетиков с колготками. Он расплатился и догнал Северину. От всего, что он делал, у него было такое ощущение, будто он наелся дерьма.
   – А сумка твоя где? – спросил Иван. Он только сейчас заметил отсутствие у Северины сумки, потому что самым глупым образом надеялся как-нибудь незаметно положить в нее колготки, которые просто-таки прожигали ему карман куртки. – В мастерской забыла?
   – Не в мастерской. – Она наконец взглянула на него. Глаза были такие же, как воздух, просеянный дождевой пылью. – У меня ее не было изначально.
   – Ибо ты презираешь все бренное? – усмехнулся он.
   – Не по этой причине.
   – А по какой?
   – Причина лишь в том, что я уехала в Москву неожиданно для себя.
   – Ясно, – вздохнул Иван. – Давай-ка зайдем в кафе.
   – Зачем?
   – Пойдешь в туалет и наденешь колготки. Вон ноги все мокрые уже.
   Юбка у нее была длинная, какая-то чуть ли не монашеская, но ноги все равно виднелись в просвете между подолом и рваными туфлями. И они действительно были мокрые – блестели так влажно и соблазнительно, что Иван судорожно сглотнул и пожалел, что не остался с Севериной в мастерской еще на часок.
   «Что за девка? – подумал он. – В эротомана тут с ней превратишься!»
   В кафе они были одни. Стоял полумрак. Музыка не громыхала, а звучала негромко, с пошлой интимностью. Или просто ему везде сейчас мерещился интим?
   – Иди надевай, – сказал Иван, протягивая Северине пакетики с колготками. – Я тебя подожду.
   Северина ушла, а он сел за столик. К нему сразу же подошел официант и положил перед ним меню.
   – Давайте два салата, – не глядя в меню, сказал Иван. – Посытнее, с майонезом. И два горячих, тоже посытнее, мясное что-нибудь. И десерт.
   – Что-нибудь с масляным кремом? – поинтересовался официант.
   В его голосе прозвучала насмешка.
   – Да! – рявкнул Иван. – И два кофе со сливками. И побыстрее.
   Видимо, его глупое состояние было заметно всем. Сознавать это было противно.
   Наверное, официант понял, что клиент не расположен к шуткам. Когда Северина вернулась из туалета, салаты уже стояли на столе.
   – Мы будем есть? – спросила она.
   – Будем, – мрачно кивнул Иван.
   – Но ведь у вас не было аппетита.
   – Не было, а теперь появился. Зверский аппетит. Садись.
   Странно было, что она называет его на «вы». Она была первая женщина, которая, переспав с ним, не перешла на «ты». Это беспокоило и раздражало. А то, что он помнил, как она сказала: «Я полюбила вас с первого взгляда», – беспокоило еще больше.
   – Ешь, – сказал Иван.
   И сразу же понял, что это прозвучало грубо, как команда. А какое право он имел отдавать ей команды?
   – Я правда проголодался, – объяснил он, виновато улыбнувшись. – А вдвоем же веселее есть, да?
   Она не ответила – похоже, потому что не знала, веселее есть вдвоем или нет. А может, еда вообще не казалась ей веселым занятием.
   Как бы там ни было, Северина села за стол. Салат она съела так же быстро, как раньше яичницу.
   – Спасибо, – сказала она, положив вилку на пустую тарелку. – Мы можем идти?
   – Можем, – кивнул Иван. – Но не пойдем.
   – Почему?
   – Потому что я не наелся. Сейчас горячее принесут.
   – Вы обманываете меня. Но ваш обман нисколько не обижает. Как странно!.. – задумчиво сказала Северина. – Раньше я не понимала, почему возвышающий обман дороже тьмы низких истин. Я думала, здесь какая-то неточность или слабость. Но оказывается, все именно так.
   – Ты художница? – спросил Иван.
   – Нет. Я поэт.
   – А!.. Вон оно что.
   Это хоть немного объясняло ее поведение: значит, она все время придумывает стихи, то есть уверила себя в том, что должна их придумывать, оттого и рассеянность.
   – Поэтому я все время думаю, – словно подслушав его мысли, сказала Северина. Ему уже не казалось удивительным, что она слышит его мысли. – Вернее, не столько думаю, сколько слушаю.
   – Что слушаешь? Голос Бога? – усмехнулся Иван.
   Самомнение художников было ему хорошо известно. Вряд ли поэты в этом смысле от них отличались.
   – Не знаю. Я слушаю свой голос, а отчего он у меня такой, не знаю. Если бы кто-нибудь другой позволил мне слушать себя так же, как я сама позволяю себе слушать себя саму, то я слушала бы этого другого бесконечно и внимательно.
   Эти странные, совершенно не по-человечески произнесенные слова чем-то его задели. Или затронули – так, наверное. Они взбудоражили его разум – может быть, неточностью своей, но взбудоражили безусловно. Ему стало интересно.
   – А почитай свои стихи, – сказал Иван.
   – Я почитаю, – кивнула она.
   Она читала тихо и монотонно, и он ничего не понимал в ее стихах. Они были про божью бабочку, которая зацепилась за человеческое плечо и умирает, не услышав, что ей скажет человек. Нет, это первые строчки были про ту бабочку, но едва Иван успел уловить их смысл, как уже зазвучали следующие, про голую воду и провода на ладони… Смысл Северининых стихов не давался в руки. Но это не раздражало, не злило, а манило так сильно, что Иван весь превратился в слух.
   Да еще и рифма была какая-то необычная. Она возникала не сразу – сначала казалось, что никакой рифмы нет, а есть лишь шорох и шелест, то ровный, то прерывистый. И вдруг, к середине чтения, каким-то незаметным образом оказывалось, что совершенно разные по смыслу слова совпадают друг с другом странным посредством рифмы, и выходит поэтому, что не так уж разнится их смысл.
   – Ты хорошо читаешь, – сказал он, когда Северина замолчала.
   Он просто не знал, что сказать. Он не понимал, хорошие у нее стихи или плохие. Они были как-то вне этих категорий, а в каких категориях следует их оценивать – это-то и было ему непонятно.
   – Вы первый на свете человек, который одобрил мое чтение, – сказала она.
   – Да? – удивился он. – А что же обычно тебе говорят?
   – Обычно говорят, что я читаю плохо, монотонно. Но дело в том, что я не могу декламировать. Это кажется мне оскорбительным и даже постыдным.
   – Почему?
   – Мне кажется, это сродни продаже своих стихов. Продажа голосом – вот что это.
   – Стихи нельзя продать, не волнуйся, – улыбнулся Иван.
   – Я знаю.
   Она сказала об этом без тревоги и горечи, даже без сожаления. Иван так ответил бы человеку, который стал бы объяснять ему, что утром бывает рассвет, а вечером закат.
   Он вдруг понял, что сам ведь и предстал перед Севериной таким вот человеком, который сообщает очевидные вещи. Все время, сколько он находился рядом с нею, Иван видел себя каким-то непривычным, пронизывающим взглядом. Как будто рассеянный свет, из которого она состояла, действовал на него как рентген.
   – Сколько тебе лет, Северина? – спросил Иван.
   – Восемнадцать.
   – Где ты живешь?
   – В Ветлуге.
   – Это что такое, Ветлуга?
   – Это маленький город.
   – Ты учишься?
   – Нет.
   – Но ты же сказала, что живешь в общежитии.
   – Это рабочее общежитие. Строительного управления.
   – Ты на стройке, что ли, работаешь? – поразился Иван.
   Впрочем, он сразу подумал: «Да нет, на какой еще стройке! В управлении, наверное, и работает. Секретаршей. То-то ловко она с документами, должно быть, разбирается! Посочувствовать можно ее начальнику».
   – На стройке, – ответила она.
   – И кем же?
   – Маляром.
   Представить эту девушку работающей вообще было невозможно, работающей на стройке – невозможно вдвойне, а уж живущей в рабочем общежитии…
   – В общежитии мне не трудно, – сказала она.
   – Что-то не верится.
   – Но это правда. Я никогда не жила одна и успела привыкнуть к людям.
   Она сказала это так, словно сама была не человеком, а птицей или каким-нибудь фантастическим существом, прилетевшим с другой планеты. Впрочем, после недолгого общения с ней Иван готов был поверить, что так оно и есть.
   Он вообще не понял, что означают ее слова, хотел даже переспросить… Но не стал переспрашивать. У нее была своя жизнь, и не было у него никакой причины в ее жизнь погружаться. Да и желания такого не было.
   Тут официант очень кстати принес горячее, и необходимость неловких расспросов отпала.
   – Разве можно столько съесть? – растерянно проговорила Северина, глядя на огромную тарелку, на которой высилась гора мяса с овощами.
   Впервые в ее голосе прозвучали обычные человеческие интонации.
   – Можно, можно, – улыбнулся Иван. – Приступай, не бойся.
   – Я не боюсь.
   Она тоже улыбнулась – впервые за все время, которое он ее знал. Это время вдруг показалось ему очень долгим.
   Северина съела мясо уже не так быстро, как все предыдущие блюда; кажется, она наконец наелась. Ее бледные щеки чуть порозовели.
   – Мне дышать тяжело, – пролететала она, когда ее тарелка опустела.
   – Тебе плохо? – встревожился Иван. – Отравилась, может? Не тошнит?
   Этого ему только не хватало! Правда, еда-то вроде нормальная, но это для него с его луженым желудком, а не для существа, которое производит такое впечатление, словно любая пища, кроме амброзии, для него опасна.
   – Н-нет… Это очень вкусно. Но только очень много, – с трудом выговорила она.
   – Ну вот! – Иван вздохнул с облегчением. – А я думал, ты еще десерт съешь.
   – Я не могу…
   Ему показалось, что она сейчас заплачет.
   – Не можешь, и не надо, – успокоил ее Иван. – Не священный долг. Ну что, пойдем или еще посидим?
   – Пожалуйста, пойдемте!
   Она воскликнула это, кажется, со всей горячностью, на которую была способна.
   – Пойдем, конечно, пойдем, – успокоил он ее. – Подожди меня на улице, ладно?
   Кафе было дорогое, и ему почему-то показалось вдруг, что Северина смутится, когда он станет расплачиваться.
   Она кивнула и пошла к выходу. Иван подозвал официанта, сказал, что десерт не нужен, расплатился. Что можно уйти поскорее, это было вообще-то хорошо: он вспомнил, что ему надо в институт. Мог бы, между прочим, и раньше вспомнить. Иван удивился: до сих пор не бывало, чтобы женщина заставила его так полно отвлечься от работы. А эта вот пожалуйста. Главное, если бы он отнесся к Северине как-нибудь… самозабвенно, что ли, так ведь нет! Он полностью контролировал себя, он даже видел себя со стороны, а что до неконтролируемой физической тяги, так она вполне объяснялась тем, что он долго был без женщины… В общем, черт знает что и больше ничего!
   В туалете он глянул на свое отражение в зеркале. Глаза блестели каким-то странным, темным блеском. Ему показалось, что это блеск смятения. Но разбираться в таких тонкостях было некогда: неудобно, что женщина ждет его на улице, как собачонка.
   Дождь кончился, и сразу исчез странный рассеянный свет, которым было освещено все это странное же утро. Небо было затянуто плотными тучами. Это было обычно для конца сентября.
   Иван огляделся. Возле кафе никого не было. Сердце у него екнуло.
   – Северина! – позвал он.
   Мимо шли прохожие – обычные люди. Северины не было. Он добежал до перехода через Краснопрудную, вгляделся в противоположную сторону улицы – ее не было и там.
   Может, не было ничего странного и тем более опасного в том, что взрослый человек ушел себе куда-то посреди белого дня, но сердце у Ивана колотилось так, словно он потерял ночью в лесу несмышленого ребенка.
   До площади трех вокзалов он не дошел, а добежал. И только вылетев к платформам пригородных поездов Ярославского вокзала – почему-то именно Ярославского, – Иван понял, что смысла в его беге не было никакого. Как ее искать в этой переменчивой и, главное, мгновенно переменчивой толпе? Где ее искать, на каком вокзале?
   «И зачем ее искать? – вдруг подумал он. – Захотела – пришла, легла в постель с первым встречным. Надоело – ушла. Со вторым встречным ляжет».
   Его охватила злость на эту бессмысленную девицу с непомерным самомнением. «Я поэт»! Как это эффектно – поэт уходит не прощаясь!
   Ивану противны были эффекты такого сорта, и участвовать в них он не желал. И что там саднит в сердце, разбираться не желал тоже. Досада саднит, ничего больше. Противно чувствовать себя идиотом, вот и все.
   Он говорил себе это все время, пока шел к метро через площадь. И на эскалаторе говорил себе это, и в вагоне. И когда, уже выйдя из метро, шел к Институту океанологии, повторял себе то же самое.
   Он не принадлежал той жизни, в которой существовали такие вот девушки с их стихами или с их картинами, неважно. Если бы он не наблюдал подобную жизнь с самого детства, если бы она не претила ему так сильно, он никогда не стал бы тем, кем стал, никогда не увидел бы мир, огромный и разнообразный, и, может, так и думал бы, что жизнь заключается в болтовне с бессмысленными людьми о бессмысленных и случайных движениях их кистей по холстам, в придумывании какого-то жалкого, из головы идущего мира… Как будто можно придумать мир более ярким, интересным, мощным, чем он есть на самом деле!
   У него была другая жизнь. Другая! Он прорвался к ней, он впитал в себя ее широту и свободу, он был в ней не последним человеком. И незачем ему было выходить из нее, ничего хорошего не было за ее пределами. Он просто в очередной раз в этом убедился, вот и все.
Чтение онлайн



1 2 3 [4] 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация