А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Игры сердца" (страница 32)

   Глава 13

   Глупо было не сообщить о своем приезде. Безусловно, очень глупо. Но Нелли не представляла, что именно стала бы сообщать. Ванька записал ей Данин телефон, но как по нему позвонить, что сказать? Привет, Даня, встречай, я решила тебя навестить? Или отправить письмо с такими же бодренькими словами? И то и другое было непредставимо.
   Может, если бы Ванька был дома, она попросила бы позвонить его. Но сын неожиданно уехал, и непонятно было, когда он вернется. Вид у него перед отъездом был такой тревожно-сосредоточенный, что Нелли решила не беспокоить его своими делами. В конце концов, он взрослый человек, и у него собственных забот хватает. С женой своей бессмысленной никак не разберется, теперь еще поездка какая-то странная… Наверное, по работе неприятности. Захочет – скажет, а не захочет – ну и нечего нервы ему зря трепать.
   Таким вот образом Нелли и оказалась теперь в аэропорту Бен-Гурион одна, с английским разговорником в руке и с полным отсутствием представления о том, как ей добираться до Иерусалима.
   Впрочем, неясностей с транспортом и прочих подобных трудностей Нелли как раз не боялась. Она часто ездила в Европу и предполагала, что жизнь в Израиле налажена не хуже, чем в любой нормальной стране.
   Другого она боялась, совсем другого, и этот страх, то есть не страх, а трепет, или тревога, или даже отчаяние, – это преследовало ее всю дорогу.
   В аэропорту она взяла такси и показала водителю бумажку с иерусалимским адресом. На то, чтобы разбираться с маршрутами экспрессов и приобретением билетов, у нее сейчас просто не хватило бы сосредоточенности.
   Всю дорогу Нелли смотрела на дорогу и вспоминала, как подружка рассказывала ей, что на иврите нельзя сказать «еду в Иерусалим», а можно только – «поднимаюсь в Иерусалим».
   Пока она поднялась в Иерусалим, на его холмы опустился вечер. Водитель выгрузил ее чемодан рядом с домом и что-то спросил. Нелли пожала плечами, он улыбнулся и развел руками, словно извиняясь: что, мол, поделаешь, я на твоем языке не говорю. Нелли расплатилась, и он уехал. Она набрала код Даниной квартиры, послушала звонок. Ответом ей была тишина.
   «А ты думала, он днем и ночью у окошка сидит и тебя дожидается? – сердито подумала она. – Он, может, на Мертвом море отдыхает. Или в Эйлате к коралловым рифам ныряет, да мало ли где. Дура набитая!»
   В первом этаже дома располагалась маленькая лавка; Нелли вошла туда. Надо было успокоиться и решить, что делать дальше. И, наверное, все же позвонить Дане – по крайней мере узнать, в городе ли он.
   Красавец-араб, стоящий за прилавком, улыбнулся и что-то спросил. Нелли улыбнулась в ответ – собственная жалкая улыбка, разумеется, не шла ни в какое сравнение с его ослепительной – и показала на бутылку воды. Размышлять на уличной жаре не хотелось, и она открыла эту бутылку здесь же, в лавке, присев на плетеный стул в углу. Араб тем временем обслуживал других покупателей, видимо, постоянных, потому что они оживленно с ним болтали. На груди у него Нелли заметила крестик. А она-то думала, все арабы мусульмане. Ничего она не знала о здешней жизни, и никому она в здешней жизни не была нужна…
   Нелли с тоской смотрела на спины покупателей и чувствовала свою ненужность так ясно, как, наверное, не чувствовала ее никогда.
   «Что с того, что он про меня расспрашивал? – тоскливо думала она. – Обычный интерес к прошлому, больше ничего. Да Ваньке и показалось, может, что он именно мною интересовался. Это он про Ванькину жизнь расспрашивал, а заодно и я подвернулась. Ну конечно, он просто спрашивал сына, как тот жил. И чего я приперлась, кто меня звал?»
   Даня ни разу не позвонил ей после Ванькиного возвращения из рейса, и только круглая дура могла не понять, что означает его молчание. Круглой дурой она и являлась, это ясно.
   Нелли допила воду, встала и вышла из лавочки под громкий смех хозяина и покупателей. Смех, конечно, относился не к ней – до нее никому здесь дела не было.
   Она прошла по улице вдоль домов. Наверное, надо было понять, где находится какая-нибудь гостиница. Или сразу найти такси да и ехать обратно в Бен-Гурион?
   Небо стало густо-синим, звезды повисли на нем низко, как блестящие капли на деревьях после дождя. Нелли вспомнила, как Ванька рассказывал про эти иерусалимские звезды, которые чуть не на головах у них с отцом вздрагивали, когда они сидели на втором этаже маленького марокканского ресторана, на открытой веранде… Ресторан был где-то рядом с домом. Ванька говорил, что отец часто в нем ужинает.
   Нелли выудила из сумочки английский разговорник и подошла к трем патрульным с автоматами, которые очень кстати вывернули из-за угла. Она никогда не видела людей с автоматами на улице, но их появление не вызвало у нее ни страха, ни хотя бы удивления – наоборот, оно как-то успокаивало.
   Патрульные были молодые и разговаривали по-английски свободно, поэтому ей пришлось повозиться с разговорником, пока она объяснила им, что ищет.
   Всю недолгую дорогу до марокканского ресторана – он действительно оказался рядом, прямо за углом, – ребята расспрашивали Нелли, правда ли, что в Москве этой зимой было минус сорок градусов, а между собой, кажется, обсуждали, стреляет в такой мороз автомат Калашникова или нет.
   На прощанье они еще раз улыбнулись – все как на подбор высокие, широкоплечие – и ушли, оставив ее под той самой верандой, над которой так низко висели звезды.
   Она подняла голову и увидела Даню.
   Он сидел за столиком у края веранды. В руке у него был широкий ребристый стакан. В стакане постукивали ледяные кубики. Нелька видела и слышала все это отчетливо, ясно.
   – Даня, – сказала она, задирая голову повыше, – можно я к тебе поднимусь?
   Он встал. Он стоял и молча смотрел на нее.
   – Ну что ты молчишь? – Она тоже смотрела на него не отрываясь. – Нельзя, да?
   Он подошел к лесенке в углу веранды – Нелька только теперь ее заметила – и сбежал вниз. Походка у него совсем не изменилась. До конца лестницы оставалась еще одна ступенька. Он наклонился и поцеловал Нельку в висок. Поцелуй получился короткий и легкий. Губы у него еще были холодными от виски и льда.
   «Та же удаль, тот же блеск в его глазах», – вспомнила она давнюю песню.
   Тридцать пять лет назад этому, может, и не приходилось удивляться. Но и теперь это ее не удивило. Она и не думала, чтобы он мог перемениться. Да и в песне той пелось ведь о том же – о целой жизни, которая не переменила никого.
   – Пойдем, Неля, – сказал он.
   – Ты не расплатился.
   – Ничего. В другой раз. Я здесь часто бываю.
   – Мне Ванька рассказывал.
   – Он вырос хороший.
   – Моей заслуги в этом мало.
   – Моей и вовсе нет.
   – Ты думаешь?
   Он улыбнулся. Так, как только он улыбался всегда, – одними глазами. За все годы, что прошли без него, за всю свою жизнь, Нелька не встретила ни одного человека, у которого была бы такая улыбка. Даже у Ваньки, который был похож на своего отца, ей казалось, как две капли воды, улыбка была другая.
   Даня окинул ее быстрым взглядом и спросил:
   – Ты без вещей?
   – О господи! – воскликнула Нелька. – Я же чемодан в лавке забыла! В той, которая в твоем доме. Ну ладно, не украдут, надеюсь.
   Даня к чему-то прислушался.
   – Не украдут, – кивнул он. В глазах у него почему-то мелькнул смех. Вертикальная, как у микеланджеловского Давида, морщинка между бровями исчезла. – Там было что-нибудь ценное? – спросил он.
   – Я не помню.
   Она смотрела в его глаза и не очень понимала, о чем он спрашивает.
   Ее жизнь прошла без него. Зачем?
   – Пойдем, Нелька, – сказал он. И непонятно добавил: – Поздно мы спохватились.
   Возле Даниного дома было выставлено оцепление. Прохожие стояли вдоль натянутых ленточек и взволнованно переговаривались. Нелька узнала среди них лавочника-араба. Крутились мигалки на машине «Скорой» и на двух полицейских автомобилях.
   – А что здесь случилось? – удивленно спросила она.
   И сразу же увидела свой чемодан. Вернее, то, что от него осталось. Чемодан был приметный, красный, и узнать его было нетрудно даже после того как он превратился в груду ошметков.
   – С твоим появлением жизнь всегда становилась бурной, – заметил Даня. – Ну и просто здесь нельзя бросать сумки где попало. Конечно, Ахмед вызвал полицию, и твой чемодан на всякий случай расстреляли. Есть такая специальная пушка. Не волнуйся, ничего страшного не будет. Только объясняться придется. А времени жаль.
   О том, что ему жаль времени, Даня сказал каким-то мимолетным тоном. Нелька поняла, почему: он не знал, на сколько она приехала. Она и сама этого не знала.
   Пока составляли протокол, пока расходились зеваки, разворачивались и уезжали машины, она не отрываясь смотрела на Даню. Он объяснялся с полицейскими, подписывал какие-то бумаги, что-то говорил хозяину лавки… А она вспоминала тот день, когда Таня забрала ее с Ванькой из роддома.
   Положив ребенка на диван в гостиной, Таня развязала синюю ленточку, развернула одеяло.
   – Спит, – сказала она, отодвигая от его лица кружевной уголок простынки. – Красивый… Хотя на тебя совсем не похож.
   – А какая связь? – пожала плечами Нелька. – Будто, кроме меня, ему не в кого красивым быть.
   – Ты должна была уехать, – сказала Таня.
   Ее голос прозвучал жестко, резко. Никогда она так не разговаривала с сестрой! Тем более что Нелька давно ведь рассказала ей, почему не уехала с Даней, и Таня, кажется, ее поняла…
   – Я тогда… не могла… – пробормотала Нелька.
   – Могла! – В Танином голосе не было ни тени сочувствия. – Ты родила от него ребенка, значит, ты его любила. А это единственное, что нужно.
   – Но я… – пролепетала Нелька. – Я же не знала…
   – Ты взрослый человек – пора знать, что ничего дороже нет. Никакой мысли, идеи, работы, заботы, родины – ни-че-го! Ты должна была оставить все и уехать с ним. – Она наконец оторвала взгляд от племянника, обернулась к Нельке и тут только заметила, что с ней происходит. – Нель! – воскликнула Таня, подхватывая ее под руку. – Нелличка, плохо тебе, да? Сядь, сядь. Успокойся. Да, хороша я… Как будто теперь что-то можно изменить! Нель, ну прости меня.
   – За что прощать, Таня? – чуть слышно проговорила Нелька. – Это же правда. Ничего дороже нет…
   И вот теперь она смотрела на мужчину, о котором были сказаны когда-то эти слова, и все с той же ясной силой понимала, что они – правда.
   «Моя жизнь прошла без него. Зачем? Сострадание… Какое у меня тогда к Олегу могло быть сострадание, господи! Так – глупый домысел, пустая игра, выдуманный долг… Что я наделала?!»
   Даня подошел к ней, складывая и пряча в карман листы протокола.
   – Ну вот и все, – сказал он. И, присмотревшись к Нелькиному лицу, встревоженно спросил: – Нель, ты испугалась? Почему ты плачешь?
   – Я… Ничего, Дань, это неважно, – проговорила она и поспешно вытерла слезы.
   – Пойдем?
   – Да.
   Он открыл подъезд, они поднялись по лестнице – на какой этаж, Нелька не заметила.
   Даня открыл балконную дверь. В квартиру вкатились, как волна, шумы и шорохи ночного города. Да, была уже ночь. Он стоял у балкона и смотрел на подсвеченный купол на холме напротив. Его силуэт был резок и ясен на фоне темного неба, и звезд, и уличных огней. Нелька молчала.
   Наконец он обернулся.
   – Неля, – сказал он, – а ведь я боялся тебя увидеть.
   – Боялся, что я совсем старая? – усмехнулась она. – А я оказалась еще ничего?
   – Да нет.
   – Что – нет? Совсем старая оказалась?
   – Не этого боялся. А того, что увижу тебя и… И как будто чужую. Это было бы невыносимо. Ты понимаешь? – Она молчала, и он объяснил: – Я же тебя и в первый раз увидел с очень ясным чувством, и во второй, и в третий. Мне каждый раз казалось, что передо мной… не чужой человек. Это я осторожно так называю, извини. – Он усмехнулся. – Я привык говорить осторожно.
   – А я не привыкла.
   Нелька подошла к Дане, коснулась его плеча. Под тонкой белой рубашкой оно было твердое, как камень.
   – Ну да, мы с тобой прожили наши жизни по-разному, – кивнул он. – Конечно, у нас разные привычки.
   – Я не о том.
   Нелька смотрела на свою ладонь, лежащую на его плече. Это было захватывающее зрелище!
   – А о чем? – спросил Даня, не глядя на нее.
   – Страсть, может, меньше стала. За эти тридцать пять лет. А любовь – нет. Вот о чем.
   Он быстро обернулся, посмотрел ей в лицо. Нелькина ладонь скользнула вниз от стремительности его движения, и он накрыл ее руку своею, подхватил, удерживая у себя на плече.
   – Страсть, должен тебе сообщить, тоже не сильно меньше стала, – сказал он. – У нас же здесь так долго живут, что даже неприлично. И страсть поэтому теряют не слишком рано.
   Нелька засмеялась. Он изложил эту мысль немного коряво, но вполне понятно.
   – Нель… – сказал Даня. Она с удивлением посмотрела на него: слишком робко вдруг прозвучал его голос, это было совсем на него не похоже. – Оставайся со мной, а?
   – Ну, я же и не ухожу. – Она пожала плечами. – Куда я ночью денусь? И к тому же у меня даже зубной щетки теперь нет.
   – Оставайся со мной совсем, – сказал он. – Совсем, навсегда. Я тебе куплю зубную щетку.
   – Даня…
   Нелька вгляделась в его глаза. Они блестели тем же самым тревожным блеском, каким блестели в тот день, тридцать пять, то есть тридцать шесть лет назад, когда он сказал ей: «Неля, поедем со мной!» Не сказал, а выдохнул. Она помнила тот день так ясно, как будто это было вчера. Даже как будто сегодня.
   Он ждал. Он теперь точно так же не знал, что она ответит!
   «Странные они все-таки», – подумала Нелька.
   – Даня! – сказала она. – Ну что ты так жалобно на меня смотришь?
   – А как мне еще смотреть? Я же не знаю, что ты ответишь.
   – Вот именно. Странные вы люди!
   – Кто – мы?
   – Мужчины. Ты же разведчик – и не догадываешься, что я отвечу?
   – Представь себе.
   – Я останусь с тобой. А ты что думал?
   – Я… – И тут он рассмеялся с такой беззаботностью, с таким простым счастьем, какого и предположить было нельзя в том закрытом, сдержанном человеке, каким он стал. – Я полный дурак, Нелька!
   – Почему?
   Она тоже улыбнулась.
   – Потому что думал… Я думал как будто не о тебе! Ну, понимаешь, – объяснил он в ответ на ее недоуменный взгляд, – я думал, что ты, может быть, скажешь: нам стоит попробовать, надо пожить некоторое время вместе, возможно, не совсем вместе, а просто повстречаться, присмотреться друг к другу… Я полный дурак! – повторил он. – Надо совсем тебя не знать, чтобы подумать, что ты не сделаешь сразу, а начнешь рассуждать.
   – А ты меня знаешь? – хмыкнула она.
   – Знаю. – Он крепко сжал Нелькины пальцы. – В этом все дело.
   Все время, пока они разговаривали таким вот странным образом, на полуптичьем языке, ее рука лежала у Дани на плече, под его рукою. Она и тогда чувствовала, какие сильные у него пальцы, а теперь, когда он сжал их, Нелька вскрикнула.
   – Ч-черт! – Он быстро поднес ее руку к своим губам и подул на нее. – Все-таки я от тебя отвык.
   – Немудрено было отвыкнуть! – заметила Нелька. – Ладно, будем привыкать, куда теперь деваться.
   – Тебе не будет скучно, Нель. Я тебя познакомлю со всеми художниками, – поспешно пообещал Даня. – Честное слово! Я их всех здесь знаю. Не зря меня и в молодости к ним тянуло. Их способность думать черт знает о чем посреди самодовольного мира чрезвычайно привлекательна. Тебе это тоже свойственно, по-моему.
   – Да уж, – вздохнула Нелька, – в способности думать черт знает о чем мне не откажешь.
   Она наконец оглядела комнату. И заметила деревянную фигурку, стоящую на полке у окна.
   – Это тот шут? – улыбнулась Нелька, подходя поближе. – С дыркой от бублика? Из камчатской каменной березы.
   – Да, – кивнул Даня. – Его я тогда увез. А тех, которые в деревне были, удалось только в подвал одного районного музея пристроить. Что с ними теперь, не знаю.
   – Я их на выставке видела, – сказала Нелька. – Два года назад. В Музее современного искусства.
   О том, как, увидев эти скульптуры, она разревелась прямо в музейном зале и рыдала так, что ее полчаса не могли успокоить и, наверное, сочли экзальтированной дурой, она упоминать не стала.
   – Это хорошо, – сказал Даня. – А то мне было страшно стыдно, что я их бросил.
   – Не волнуйся, они живы, здоровы и овеяны славой. А я, между прочим, дико голодная.
   – У меня есть халва.
   – Ну да! – поразилась Нелька. – Ты же ее не любил.
   – Человек меняется.
   – Ничего он не меняется. Ты, во всяком случае, не сильно изменился. Даже совсем не изменился. Дань… – Нелька заглянула ему в глаза почти с испугом. – Ты что… для меня держал в доме халву?
   – Не волнуйся, она свежая. Ей не тридцать пять лет. Ну что ты так на меня смотришь, Нелька? – В его голосе прозвучало что-то вроде смущения. – Ну, я думал, может… Может, халва мне понравится… когда-нибудь. Ну и покупал. Машинально. Все! – Он взял Нельку за руку и повел в глубь квартиры. – Сейчас что-нибудь приготовим. Или ты хочешь в ресторан?
   – Я не хочу в ресторан, – покачала головой Нелька. – Только я готовить умею не очень. То есть мне-то сойдет, а тебе вряд ли понравится.
   – Ничего, разберемся. Честно говоря, я никогда и не ожидал от тебя хозяйственных достижений. И, знаешь… – Его глаза опять блеснули смущением. – Я, знаешь, и когда сюда приехал, и в Германии, и в Англии потом все время думал: «Здесь совсем нетрудно вести дом. И здесь. И вот здесь. Даже Нелька смогла бы».
   «Представляю, как ему давались такие мысли!» – подумала она.
   А вслух спросила:
   – Дань, а чего ты от меня теперь ожидаешь? Зачем я тебе теперь нужна?
   – Затем же, зачем и всегда, – усмехнулся он. – Позволь мне не объяснять словами.
   – Очень неприличные слова?
   – Возможно. И потом, ну что здесь объяснять? Иногда ощущаешь, что живешь неправильно, а иногда – что правильно. До сих пор, если исключить работу, у меня было первое ощущение. А когда я увидел, как ты стоишь и смотришь на меня, задрав голову, – оно стало второе. Эти два ощущения трудно перепутать.
   – Ты всегда был умный, – вздохнула Нелька. – Мне даже страшно.
   Даня расхохотался.
   – Не бойся, – сказал он, отсмеявшись. – Чтобы ум начал работать, ему нужен катализатор. Ты очень сильный катализатор, Нелька! Очень глупо с моей стороны было от него отказаться когда-то. Больше я такой глупости не сделаю.
   – Ладно, – улыбнулась она. – Давай твою халву.
   – Тебе понравится, – заверил он.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 [32] 33 34

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация