А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Игры сердца" (страница 30)

   – Я не могу расписаться с Севериной, – мрачно проговорил Иван. – Обстоятельства не позволяют.
   – Я понимаю, понимаю, – поспешно кивая, повторила она. – Она девушка странная. Какой же мужчина с ней жить станет? Но я не брак имею в виду. А вот если бы вы смогли ее как-нибудь убедить, чтобы она подтвердила ваше отцовство. Тогда вы, конечно, имели бы первоочередное право ребенка забрать. Пусть бы ее и осудили на сколько там положено, а мальчик бы зато у вас рос. Ему бы даже и лучше. Вы человек порядочный, сразу видно. И дать ему всяко можете побольше, чем она.
   Как во всех этих женщинах чистейшая душа сочеталась с такой вот убогой и бесчеловечной рассудительностью, непонятно! Но размышлять об этом Иван не стал.
   – Я поговорю с Севериной, – сказал он. – Завтра же. Скажите, существует какая-то бумага, форма, по которой такие вещи делаются?
   – Конечно, существует, – кивнула заведующая. – Там, в тюрьме, все формы знают. Им всего-всякого много приходится оформлять. И насчет детишек тоже – мамаш-то немало у них сидит.
   – Как скоро можно все это сделать?
   – Ну, если она вам все подпишет, то сразу можете на оформление подать, – охотно объяснила заведующая. – И отправляйтесь себе спокойно домой. А когда документы по всем инстанциям пройдут, вам сообщат. Тогда и приезжайте, и забирайте своего Дедала. Если не передумаете к тому времени, конечно, – добавила она.
   – Я не уеду без него, – сказал Иван.
   – Но как же?…
   Ее брови поднялись домиками, и лицо от этого стало удивленным.
   – Так. Не уеду. Вера Анатольевна, помогите мне. Я с этими инстанциями никогда дела не имел, но думаю, в них все так же обстоит, как и во всех других. Подскажите мне, пожалуйста, кому надо дать денег. Я не могу ждать.
   Эту последнюю фразу Иван не сказал, а выдохнул. Он с трудом проговаривал все дурацкие объяснения про инстанции, а это сказалось само собою – и правда выдохнулось. Стоило ему представить, что он уезжает из Ветлуги, а ребенок остается здесь, в этом доме с безнадежным запахом сиротства, как он понимал, что не сделает этого никогда.
   Наверное, это понимание было в нем так сильно, что его трудно было не заметить и стороннему взгляду. Во всяком случае, Вера Анатольевна не взялась бормотать какую-нибудь чепуху про то, как положено и как не положено.
   – Иван Дмитриевич, – сказала она, – все я вам подскажу. Ускорим как сможем. Но только если мать вам все, что надо, подпишет. Иначе никак. Это у вас там в Москве любые аферы запросто делаются. А здесь провинция, люди с опаской живут. Получите от нее подпись – хоть завтра приходите. Тогда и поговорим.
   Когда Иван вышел на улицу, ему хотелось рвануть ворот куртки – сам воздух, казалось, душил его.
   Он остановился, отдышался. Нет, воздух здесь был чистый. Теперь, ночью, он особенно сильно и остро пахнул осенней листвой и речной водою.
   Иван не знал, куда ему деваться. Не в том смысле, что негде переночевать. Есть же здесь какая-нибудь гостиница, или к Прасковье можно попроситься, да хоть в машине посидеть, не все ли равно!
   Он не знал, куда девать себя, со всеми чувствами, которые наполняли его до горла, переполняли, доставляя физическую боль. Он и не думал никогда, что любовь, да еще любовь к такому маленькому ребенку, может так соединяться с болью.
   Иван шел по улице куда глаза глядят. Редкие фонари горели так тускло, что тьму можно было считать кромешной. Там, где улица выходила на широкую площадь, он чуть не упал: нога попала в глубокую колдобину.
   Это немного отрезвило его. Он огляделся.
   Все окна в домах, окружающих площадь, были темны. Светились только длинные узкие окна собора – того самого, который недавно показался ему слишком большим для такого маленького городка.
   Иван подошел к собору. Дверь была закрыта неплотно, и оттуда, из-за двери, доносилось едва слышное пение. Казалось, что поет один человек, только многими голосами.
   Он открыл дверь и вошел.
   Наверное, сегодня был какой-нибудь праздник. Какой праздник бывает в октябре? Или служба всегда заканчивается так поздно? Иван не знал.
   Людей было мало, в основном старушки. Они молились и не обращали на него внимания.
   Он стоял у самой двери, не проходя вперед, смотрел на тускло сияющие алтарные ворота, на темные лики икон, и странное чувство охватывало его. Оно было сильным, как гул во всем теле. Да, все его тело гудело в такт стенам собора, сливалось с этими стенами, становилось ими.
   Это было сродни тому, что происходило с ним, когда он коснулся рукою камней Стены Плача. Когда он коснулся губами светлых волос своего сына, впервые взяв его на руки. Это не было счастьем в том смысле, который он привык вкладывать в это понятие. Но ощущение, что он сейчас задохнется, то ощущение, от которого не избавил даже чистый осенний воздух, – теперь прошло.
   Иван стоял посреди мощного, вне человеческих намерений возникшего гула, в самой его сердцевине, и чувствовал, как все его существо наполняется такой силой, которой прежде в нем не было и быть не могло, а теперь не могло не быть.

   Глава 11

   Он не думал, что старая кирпичная кладка так ядрено впитывает в себя запах. Тем более если она покрашена грязно-зеленой масляной краской.
   Грязной масляной зеленью были выкрашены стены в тюрьме, и все-таки они пахли не краской, а почти той же казенной тоской, что и детдомовские стены. Наверное, разница все же была, но Ивану было не до того, чтобы к ней принюхиваться.
   Он сидел в пустой комнате для свиданий и ждал Северину.
   Может, в больших московских тюрьмах – в Матросской Тишине или в Бутырке – свидания были многолюдны и происходили как в фильмах, со всеобщим криком через двойную решетку. Но здесь Ивана просто провели вот в эту комнату, предварительно обыскав, и сказали ждать. И он ждал.
   Он думал, что не узнает Северину. Он видел ее больше двух лет назад и всего несколько часов, а внешность у нее была такая, что ту встречу с нею можно было считать мимолетным виденьем. Пролетел то ли эльф, то ли воробей, коснулся крыльями и исчез. Узнаешь ли его через два года?
   Но когда она вошла, Иван узнал ее сразу. Не по внешности, а по тому ошеломляющему удару, который почувствовал так физически явственно, как будто в эту мрачную комнату ворвался сильный световой луч и такой же сильный воздушный поток.
   – Если что, зовите, – сказал конвойный. – Они тут стервы еще те, даром что с виду тощие.
   Он произнес это добродушно, прямо по-домашнему. Возможно, ему тоже что-то перепало из тех денег, которые Иван заплатил, чтобы получить свидание без проволочек.
   Конвойный вышел. Северина стояла посередине комнаты.
   – Я сразу вас узнала, – сказала она.
   – Почему? – глупо спросил он.
   – Потому что вы произвели на меня такое впечатление, какое произвел бы, наверное, только метеорит, упавший в лохань, в которой я стирала.
   Он засмеялся. Ему странно было теперь, что минуту назад он не понимал, узнает ли ее, когда увидит.
   Он подошел к ней и обнял ее. Она замерла в кольце его рук. Она была очень похожа на своего сына. На его сына. Тем, как замерла в его руках. Осталось только положить голову ему на плечо и уснуть.
   – Если бы ты сюда не попала, я никогда тебя больше и не увидел бы, – сказал он, отстраняясь от нее и глядя в ее глаза.
   Эта мысль только сейчас пришла ему в голову и ошеломила его. Как это было бы странно, если бы он никогда ее больше не увидел! За все то время, что он не видел Северину, Иван ни разу не переживал такого сильного, такого ясного чувства, какое пережил сейчас, когда конвойный ввел ее в комнату: что он видит человека бесконечно близкого.
   Нет, пережил он это чувство однажды, и даже дважды пережил: со своим отцом и со своим сыном. Но там был голос крови, а здесь было другое, и это другое сжимало сердце так, что впору было закричать.
   Но он не стал кричать, конечно. Северина положила руки ему на плечи быстрым, легким движением и поцеловала его. Точно так же, как в то утро, когда он накормил ее яичницей. Так же нежно и страстно она его поцеловала теперь. Только теперь он уже не думал, что поцелуем она с ним за что-то расплачивается.
   – Ну скажи, разве ты не дура? – спросил Иван, когда поцелуй закончился и голова у него перестала кружиться.
   – Вы так полагаете?
   Она улыбнулась, виновато глядя ему в глаза.
   – Не полагаю, а уверен. Как ты собиралась растить ребенка одна? И зачем, главное?
   – Но как же я могла навязать его вам? – Ее взгляд из виноватого стал удивленным. – Ведь вы не давали согласия на его рождение. И наверняка не хотели ребенка от такой, как я.
   – От какой – от такой?
   – От детдомовской. От захолустной. От… Меня все чокнутой называют, просто все, даже те, кто хорошо ко мне относится, как тетя Прасковья. Возможно, это из-за стихов, я не знаю. Но мне было бы больно услышать то же от вас.
   – Чтобы услышать что-то от меня, надо было меня для начала увидеть, – сердито сказал Иван. – Приехала бы, а я бы уж сам решил, что мне с твоим пузом и мировоззрением делать.
   – Я приезжала, – сказала Северина. – У меня был вызов в Литературный институт. Этим летом. Я прошла творческий конкурс и приехала на экзамены. И загадала: если сдам, то обязательно к вам приду.
   – Не сдала?
   – Не успела. У меня начались роды во дворе Литинститута. Знаете, на Тверском бульваре? Там очень хороший памятник Герцену, совсем не пафосный, очень простой и невысокий. И меня увезли на «Скорой» прямо с лавочки. Там такие красивые, такие старинные лавочки под деревьями…
   – Сто раз я на этих лавочках сидел! Я же в трех кварталах оттуда живу, – с досадой проговорил Иван. – В Ермолаевском, у Патриарших.
   Его слова были уж никак не умнее Северининых. Как будто если бы он жил не в трех, а в десяти кварталах от Тверского бульвара, то это имело бы какое-то значение. Да и не жил он давно в Ермолаевском. А теперь и вообще нигде не жил.
   – Я не знаю, что мне делать теперь, – сказала она. – Я впервые в жизни растерялась. Это из-за Дедала, конечно. Из-за себя одной я не стала бы переживать.
   – Это обязательно, чтобы он был Дедал?
   Одновременно с этим вопросом Иван сел на стул и посадил Северину к себе на колени. Она в самом деле была растеряна, это чувствовалось по дрожи во всем ее теле. Он приложил ладонь к ее щеке. Дрожь стала тише, потом успокоилась.
   – Да, все его Даней зовут, – сказала Северина. – И когда крестили, то священник сказал, что нет такого имени Дедал. Я даже хотела без крещенья его унести, но тетя Прасковья не позволила. А мне просто хотелось, чтобы в нем жил полет и античность. И чтобы он был бесстрашен.
   – Да уж, с бесстрашием у него все в порядке. То-то он с лестницы прыгнул. Хорошо, хоть голову не расшиб, как по античному мифу положено, – хмыкнул Иван. – Как вы лодку назовете, так она и поплывет – слыхала? Ладно, это неважно. Зови как хочешь.
   «И я как хочу буду звать», – подумал он.
   И увидел, что Северина плачет. Слезы текли по ее лицу прозрачными дорожками, и все оно стало от этого таким горестным, что у Ивана чуть сердце не лопнуло.
   – Что ты? – испуганно спросил он. – Северина, что случилось?
   – Я думала…
   Она тоненько всхлипнула, замерла и вдруг зарыдала в голос.
   – Да что с тобой?!
   Он развернул ее к себе, взяв за плечи. Наверное, ей неудобно было так сидеть, но едва ли она обратила на это внимание.
   – Я думала… – проговорила она сквозь судорожные всхлипы. – Что ты поверил… То есть я ничего про это не думала… Я же не знала, что ты здесь… Но когда вошла и увидела тебя… То сразу подумала… Я подумала, что ты думаешь, что я… Что я его хотела…
   – Ничего я не подумал. С чего мне чушь такую про тебя думать?
   Оттого что Иван понял причину ее слез, он сразу успокоился.
   – Но ты же меня совсем не знаешь!
   – Не знаю – узнаю. Все, все, прекрати рыдать. Времени мало. Вытирай свои щеки венецианские.
   – Какие щеки?
   Она посмотрела удивленно.
   – Неважно. – Он сам вытер ладонями слезы с ее щек и сказал: – Северина, послушай меня. Тебе, может, эти игры сердца и нравятся. Ну, ты же поэт, а главное, девчонка, – так оно, может, и должно было у тебя быть. Но теперь хватит.
   – Что хватит? – спросила она. – Быть поэтом?
   – Игр этих хватит! – рявкнул он. – Вот ты, вот я, вот у нас ребенок. Он важнее и стихов, и океанов.
   – Я знаю, – тихо сказала она. – Раньше не знала. А когда он родился, я сразу это поняла. Этого невозможно не понять, когда рождается ребенок.
   – Ну да, гормональная перестройка организма происходит. – Ивану было необходимо сказать что-то сухое и резкое, а ей – услышать что-то отрезвляющее. – Так вот, жить в детдоме он не должен. Это ты понимаешь?
   – Это я понимаю лучше, чем ты думаешь.
   Она произнесла это с такой простой горечью, что Ивану стало стыдно за свой поучающий тон.
   – Прости, – сказал он. – Сам я хорош! Ладно, что ж теперь… Теперь надо, чтобы ты подписала бумагу, подтверждающую мое отцовство. Чтобы я мог его из детдома забрать.
   – Куда забрать?
   В ее голосе послышалось недоумение.
   – Домой.
   – К кому?
   – Ко мне. К кому же еще?
   – Но как же к тебе?… А твоя жена? Что ты ей скажешь?
   – С чего ты взяла, что у меня есть жена? – усмехнулся Иван.
   – Но было бы странно, если бы у тебя ее не было.
   – Право на странности, надо понимать, имеешь только ты.
   – Нет, конечно, нет! Но ведь ты… Ведь такой, как ты…
   – Вот что, Северина, – поморщился Иван, – давай меня и мои странности обсуждать не будем. Даню, то есть ну да, Дедала, я смогу забрать сразу же, как только ты подпишешь документы. А за тобой я вернусь, как только отвезу его домой. Мне нечем это подтвердить, – помолчав, произнес он. – Но ты мне поверь. Я тебя здесь не брошу. Ну не могу я, чтобы он там оставался! Я же не в детдоме вырос. Мне каждый день, что он там, как нож в сердце.
   Это он проговорил совсем тихо, уткнувшись губами ей в висок.
   – Я тебе верю, – сказала Северина. Она легонько отстранилась и посмотрела прямо ему в глаза. – Я тебя люблю. И я ждала тебя всем сердцем.
   Только она умела произносить такие глупые, такие наивные в своей чистоте и прямоте слова так, чтобы сердце же и замирало.
   – Ну вот и хорошо, – поспешно сказал Иван. Еще только самому не хватало разреветься. Скупые мужские слезы – пошлятина какая! – Документы мне здешний начальник распечатал. Нотариус будет через час. Он как раз по средам сюда приходит.
   – Дедал будет любить тебя так же, как я, – сказала Северина. – Он очень твой сын. Очень.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 [30] 31 32 33 34

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация