А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Игры сердца" (страница 28)

   Глава 7

   – Капитального ремонта я не выдержу. Придется перебираться к Тане в Тавельцево.
   Голос у мамы был сердитый, но сквозь этот основной тон пробивались нотки растерянности. Иван слышал их слишком отчетливо и ожидал, что она скажет дальше.
   Но она говорила все то же – что не выдержит капитального ремонта в доме на Краснопрудной, но и жить в деревне не сможет, потому что она человек урбанизированный… О том, что было главным и о чем она – это Иван видел – думала постоянно, мама молчала. Ни слова. Ни намека. Почему, он не понимал.
   – В общем, если ты мне не поможешь все сюда перевезти, то никто мне не поможет, – обреченным тоном произнесла мама.
   Иван приехал в Тавельцево, чтобы увидеть Олю. Теперь она жила здесь и ездила каждый день в Москву, потому что занятия в Университете Тореза, бывшем инязе, где она преподавала французский язык, уже начались.
   И вот он ждал Олю, сидя в большой общей комнате на первом этаже, и то и дело морщился от женской болтовни.
   Как-то неожиданно вышло, что в Тавельцеве собрались чуть ли не все члены семьи, и эта дача, которая с первого взгляда показалась Ивану зачарованным царством – один только большой запущенный сад, спускающийся к реке, чего стоил! – теперь была наполнена оживленной трескотней.
   Таня рассказывала, как они с Машей, французской сестрой, жили все лето на даче в Кань-сюр-Мер, маленьком городке на Лазурном Берегу, как ездили в соседний Сен-Поль-де-Ванс и сидели в той же харчевне «Золотой голубь», где когда-то сидели Шагал, Утрилло, Сутин, да и все художники Парижской школы, и их с Нелей и Машей отец, доктор Луговской, бывал здесь тоже, хотя художником и не был, но был хорошим знакомым папаши Руо, владельца харчевни, который художников как раз и привечал, и кормил в долг…
   Тут же и мама начинала что-то рассказывать про художников. Не про Шагала с Утрилло, конечно, а про кого-то попроще, из своих приятелей.
   А потом к разговору подключалась Нинка и спрашивала, позвонить ли ей тете Марии самой, чтобы напроситься к ней в гости, или это сделает Таня, а Таня тут же отвечала, что напрашиваться нет никакой необходимости, потому что Маша и сама приглашает приезжать всю свою московскую родню, и приглашает совершенно искренне…
   Разговор жужжал, как множество веретен, и через полчаса присутствия при нем Иван почувствовал, что ему становится дурно. Ни о чем глупом вроде бы не говорили, но говорили вместе с тем так много и так подробно, что мудрено было не устать. Хотя ни Таня, ни мама, ни даже Нинка не устали от этой болтовни, похоже, ни капельки.
   Когда Иван наконец услышал, что во двор въезжает Олина машина, то выскочил на улицу так, словно его месяц держали взаперти.
   Оля приехала усталая, какая-то осунувшаяся и чем-то явно расстроенная.
   – Тебя не пустили в Матросскую Тишину? – спросила Таня, усаживая Олю за оставленный для нее ужин.
   – Не пустили. Да и не могли пустить. В первый раз это каким-то чудом получилось, что адвокат меня туда провел.
   – Зачем в Матросскую Тишину? – Иван даже опешил. – Что тебе в тюрьме делать?
   – Там не тюрьма, а следственный изолятор, – объяснила Оля.
   Как будто это в данном случае не все равно! Впрочем, бросив быстрый взгляд на ее печальное лицо, расспрашивать подробнее Иван не стал.
   Подробности ему рассказала Таня, когда Оля ушла спать.
   – Она влюбилась, Ванька, – сказала Таня.
   – Кто? – не понял он.
   – Оля, кто же еще.
   – Ничего себе!
   Известие было в самом деле ошеломляющее. Только что Оля пережила расставание с мужем, только что – Иван своими глазами это видел – была погружена в такое отчаяние, что все боялись за ее здоровье, и отчаяние это было очень даже понятно… И вдруг оказывается, что она влюбилась!
   – А Матросская Тишина при чем? – спросил Иван.
   – Он сидит в Матросской Тишине. Тот человек, в которого она влюблена.
   – Интересно! – Иван даже головой покрутил, словно пытаясь утрясти съехавшие на сторону мозги. – И каким же образом она с ним познакомилась, если он сидит в СИЗО?
   – Он ветеринарный врач. Она один раз привозила к нему кошку. Он тогда еще в СИЗО не сидел, – объяснила Таня.
   Тон у нее при этом был такой, словно все это самые обыкновенные вещи, но разъяснять их приходится слабоумному. Иван рассердился.
   – Бурная жизнь у вас тут происходит! – хмыкнул он.
   – А что ты злишься? – удивилась Таня.
   – Это я – что? Да ты послушай, что говоришь! Оля влюбилась в какого-то уголовника, который вообще-то ветеринар, но при этом сидит в тюрьме, а видела она его перед этим один раз, когда он лечил кошку! Все как у людей!
   – Ну, у людей у всех по-разному, – усмехнулась Таня. – Во-первых, этот Герман Тимофеевич никакой не уголовник, а глубоко интеллигентный человек и очень хороший врач. У него клиника в Малом Ржевском, и в этом, я думаю, все дело. Это теперь такой способ перераспределения собственности, через тюрьму. Во-вторых, он, надеюсь, скоро выйдет – во всяком случае, у него хороший адвокат, который старается этого добиться. И тогда у Оли будет возможность повидаться с ним второй раз и понять, что с ней происходит. А возвращаясь к тому, как у людей… Я вот, например, знаю одного человека, который понимает, что на Северном полюсе подо льдом происходит, а что у него самого с собственной женой происходит, понять не может.
   – Понимаю я, что у меня с женой происходит. – Иван невольно улыбнулся Таниной язвительности. – Только сказать не могу. Как собака.
   – Ну так и молчи, – совсем уж по-девчоночьи отрезала Таня. – И вообще, говорить, что в жизни так бывает, а эдак не бывает, могут только очень глупые люди. А поскольку ты вроде бы у нас человек неглупый, – заключила она, – то пойди к маме и выясни, когда она собирается переезжать ко мне в Тавельцево. И не приставай к ней с разговорами об отце. Пусть сама думает. В ее возрасте это не так легко, как тебе кажется.
   – Что не так легко? – усмехнулся он. – Думать?
   – Решиться изменить свою жизнь.
   Таня набросила куртку и вышла на улицу. Когда она остановилась поговорить с племянником, то как раз и направлялась туда за мочеными яблоками; бочка с ними стояла в погребе, который был выкопан в саду.
   Иван смотрел в окно, как она идет по дорожке между отцветшими розовыми кустами, держа в руках большую синюю миску. Невозможно было поверить, что ей уже исполнилось восемьдесят. Восемьдесят! Эта огромная, просто-таки зловещая цифра никак не соединялась с ее прямой спиной и легкой походкой. И вообще с нею не соединялась – не в спине и не в походке было тут дело.
   Иван спохватился, выскочил из дому, забрал у Тани миску и пошел за яблоками сам.

   Глава 8

   Замучил его этот мамин переезд!
   Уже в который раз после работы Иван отправлялся на Краснопрудную, чтобы забрать там какой-нибудь совершенно необходимый подрамник, или этюдник, или палитру, или что там еще может срочно потребоваться творческим личностям, а потом, чертыхаясь, вез все эти предметы в Тавельцево и выслушивал мамины клятвенные заверения в том, что больше она не станет нагружать его своими делами, и рисовать будет обгоревшими головешками из камина, и краски будет делать сама из яичных желтков, и вообще бросит это глупое занятие, потому что настоящего таланта у нее нет, да никогда и не было, она же понимает, но надо же ей было чем-то занять свою жизнь, раз уж она сама же и сделала ее такой бессмысленной… Тут взгляд у мамы становился таким несчастным, что Иван забывал о пробках на выезде из Москвы и спрашивал, что ей еще привезти.
   На этот раз он отправился на Краснопрудную за холстом, который мама уже загрунтовала, но позабыла в мастерской.
   В подъезде невыносимо воняло растворителями. Стены были разбиты – рабочие вытаскивали из них ржавые трубы. Наверху что-то громыхало, как будто клепали металл.
   В лифте Иван встретил пьяненького Артемьева.
   – Я ведь было уж совсем собрался завязать. Но капремонт трезвому человеку не выдержать, – объяснил писатель. – Видно, не судьба мне трезвым умереть.
   С этим философским заключением он вышел из лифта и нетвердой походкой направился к своей квартире – спиваться в одиночестве.
   Лестничный пролет, ведущий с последнего этажа на чердак, Иван преодолел с трудом: вся лестница была уставлена ведрами с известкой и завалена досками, назначение которых было непонятно.
   – А доски-то зачем? – спросил он у немолодой тетки, которая сидела на ступеньках почти у самой двери в мастерскую.
   Тетка была, правда, не в рабочей спецовке, но весь ее вид неуловимым образом свидетельствовал о том, что она маляр. Ее легко было представить с пакетом кефира и с батоном в руках, перекусывающей в обеденный перерыв.
   – А мне откуда знать? – пожала она плечами. – Может, опалубку будут делать. – И, заметив, что Иван пытается ее обойти, чтобы открыть дверь мастерской, спросила: – А ты, значит, хозяин тут будешь?
   Она кивнула на дверь.
   – Я не хозяин, – сказал Иван. – Хозяйка уехала. На время ремонта.
   Он тут же пожалел, что сказал об этом. Хоть тетка и похожа на маляршу, но на самом деле вполне может оказаться наводчицей. Картины, которые висели в мастерской, мамины и подаренные ей друзьями, Иван не считал особой художественной ценностью. Но тем не менее они продавались на аукционах, и стоимость их была выше, чем, по его представлению, должна была бы быть. Так что в мастерской было, как говорится, что взять.
   – А тебя, значит, Иваном зовут? – не отставала тетка.
   – Да. – Он приостановился, с недоумением глядя на нее. – А вы откуда знаете?
   – Похож ты, – непонятно ответила она. И тут же пояснила: – Дитенок на тебя похож. Такой жа вихрастенькой.
   Она говорила совсем не по-московски, с отчетливым волжским оканьем.
   – Кто вихрастенький? – оторопело спросил Иван.
   – Так дитенок твой. Дедал.
   – Кто-о?! – Он чуть с лестницы не свалился. – Какой еще Дедал?!
   – Да вот так вот мамка его назвала. Она ж блаженная, с нее станется. А все ж жалко ее. Чистая она душа.
   – Так. – Иван покрутил головой и сел на ступеньку рядом с теткой; та все это время с невозмутимым видом сидела перед ним, не привстала даже. – Давайте-ка вы мне объясните, кто вы такая, кто чистая душа блаженная и что еще за Дедал.
   – Чистая душа блаженная – известно кто, Северинка Василькова, – охотно объяснила тетка. – Дедал – сынок ее. И твой, значит.
   – Что значит – значит? – хмыкнул Иван. – Это кто вам такое сказал?
   – А чего тут говорить? И так видно. Говорю же, вихрастенькой. И глазки темненькие – твой, точно твой, не сомневайся.
   – Да я как-то и не… – начал было Иван.
   Он хотел сказать, что абсолютно ни в чем не сомневается, никаких Дедалов не знает и знать не желает. Но тетка его перебила.
   – Жалко дитенка-то, – сказала она. – Хоть и малой еще, полтора годочка всего, и что он вроде бы понимает. А все ж без папки-мамки, в детдоме-то, и тебе б, поди, невесело было. Ну, я и думаю: съезжу, скажу папаше-то. А и горе же эта ваша Москва! – Она укоризненно покачала головой. – Правду люди говорят. И как вы тут живете только?
   Меньше всего Иван мог сейчас думать, как он тут в Москве живет. Он смотрел на тетку и не мог произнести ни слова.
   Все это можно было бы считать вымыслом и бредом, если бы не имя, которое она назвала. Это имя врезалось ему в память так крепко, что его и вспоминать не понадобилось.
   Значит, она Василькова. Этого он не знал.
   – Пойдемте, – с трудом выдавил из себя Иван. – Не на лестнице же…
   Он открыл дверь и пропустил тетку перед собой в мастерскую.
   – Богато живете, – сказала она, как только вошла в комнату. – Жилплощадь большая, и добра вон сколько.
   Она кивнула на ковры на полу, на картины, которыми были увешаны стены.
   Ивану очень хорошо были знакомы эти интонации самой тошнотворной простонародности. А точнее говоря, обыкновенного жлобства.
   – Как вас зовут? – спросил он.
   – Прасковья Тихоновна.
   Он думал, уже и имен таких не бывает.
   – Вы из Ветлуги?
   – А то откуда ж? Из нее.
   – Где это?
   – В Нижегородской области. В Горьковской по-прежнему.
   Удивительно все-таки – когда это получилось, что советские времена стали восприниматься как «прежние», чуть ли не старозаветные, да еще и обросли слюнявыми мифами о молочных реках и кисельных берегах?
   «О чем я думаю?»
   Мысли скакали с воробьиной бессмысленностью; Иван с трудом их укротил.
   – Прасковья Тихоновна, расскажите мне все по порядку, – сказал он. – Вы Северине кто?
   – А ты мужик-то ничего, – окидывая его тем же взглядом, что жилплощадь и ковры, заметила тетка. – О пустом не болтаешь. И страха в глазах нету.
   – Прасковья Тихоновна, – поморщился Иван, – давайте ближе к делу.
   – А какие у меня с тобой дела? – Она пожала плечами. – Северине, говоришь, кто я буду? Да никто. В одной комнате живем.
   – Что значит в одной комнате?
   – То и значит. В общежитии, значит.
   Слово «общежитие» связывалось у Ивана в сознании со студенческой жизнью. На студентку тетка ни с какого боку похожа не была. Ну да, ведь Северина говорила, что работает на стройке.
   Он почему-то помнил все, что она говорила, хотя это было два года назад. Два года и три месяца.
   – Сколько лет… ее ребенку? – спросил он.
   – Да твой, твой ребенок, не сомневайся, – ухмыльнулась Прасковья. – Говорю же, похожий. И с Москвы тогда сама не своя она приехала.
   – Да мало ли почему она такая приехала! – воскликнул Иван.
   «Мало ли с кем, кроме меня, она тогда переспала!» – чуть не сорвалось у него с языка.
   – Известно почему, – хмыкнула Прасковья. – Влюбилась.
   Он поморщился, как от зубной боли. Начинается! Приехала сама не своя, влюбилась, хочу родить частичку тебя… Все это он слышал не раз, и весь опыт его общения с женщинами дал ему понять одно: их возвышенные слова обычно имеют очень простую основу. Сама не своя была потому, что заразилась гонореей. Родила потому, что прозевала сроки аборта. Или потому, что сочла ребенка наилучшим средством для получения мужа.
   Когда-то, лет пятнадцать назад, он еще предполагал, что бывают исключения. Но жизнь быстро показала ему, что он ошибался.
   И вот теперь – снова-здорово! Да еще и ребенок, оказывается, его по той безусловной причине, что у него темненькие глазки!
   – Все вы, мужики, одинакие, – вздохнула Прасковья; похоже, все эти мысли были написаны у Ивана на лице. – Ну ладно, чего ж… Доказать-то все равно не докажешь. Зря приехала.
   – Подождите. – Иван снова поморщился. – На жалость бить не надо. А лучше объясните по-человечески, почему в детдоме… ее ребенок?
   – Так как же тебе по-человечески объяснить, ежели ты нос воротишь? – Прасковья по-бабьи всплеснула руками. – Я ж и приехала, чтоб объяснить, а ты сразу… В тюрьме Северинка, вот чего. А ребенка, понятно, куда же? В детдом. Родни-то у ней нету, она ж сама детдомовская. Ну, как забрали ее, так Дедала, значит, сразу туда.
   – За что ее забрали? – ошеломленно спросил Иван.
   – А все Лешка виноват, все он! Это мастер наш, Алексей Федорович. Да какой он Федорович – Лешка как был, так и остался, даром что четвертый десяток разменял и рожу разъел! Проходу он ей не давал, Северинке-то.
   – Почему? – тупо спросил Иван.
   – Известно, почему: дай да дай. Вам от бабы чего еще надо? Хоть Северинка-то – ну какая она баба? Горе одно. Ни рожи ни кожи, да еще стишки сочиняет такие, что ни слова не поймешь. Но вот прилип же он к ней. Может, раззадорился просто: сопля какая-то, а ему не дает! Охотник он, Лешка-то, привык зайцев добывать, с того и задор его взял. А я ведь Северинке и сама было советовала: дай ты ему, да потом исхитрись, чтоб замуж взял. Ну кого ты лучше найдешь, с твоей-то нищетой бестолковой? А у него квартира в малосемейке, сам обеспеченный, пьет умеренно. Не найдешь ты лучше! – Прасковья махнула рукой. – А что толку? Она и не слыхала, видно, чего я там говорю.
   – Тюрьма при чем? – напомнил Иван.
   Пока Прасковья рассказывала про неизвестного Лешку, он немного пришел в себя и теперь оценивал ситуацию.
   Ситуация, что и говорить, была дикая. Девушка, которую он видел – ну ладно, не только видел, с которой он переспал! – один раз в жизни, родила ребенка. Считает, что от него. Теперь девушка почему-то в тюрьме, а ребенок в детдоме. Вдобавок имеется какой-то тип – весьма вероятно, что отец этого ребенка, – который ее преследует.
   «А мне-то что во всем этом бреду делать?» – подумал Иван.
   Наверное, не стоило и спрашивать, какие обстоятельства привели Северину в тюрьму. Но он уже спросил.
   – А тюрьма при том, что упекли ее туда, – понятно объяснила Прасковья. – Лешкины козни, точно тебе говорю. Он с участковым нашим выпивает, на охоту вместе ездиют. Ну и наговорил, наверно, что она, Северинка-то, за дитем не следит. Это когда Дедал с лестницы чуть не свалился.
   – Как это чуть не свалился?
   Иван почувствовал, что холодеет. Никаких причин не было для того, чтобы испытывать страх из-за неизвестного ребенка. Но по всему его телу прошла волна страха, и с этим так же невозможно было ничего поделать, как и с отчетливостью, ясностью его воспоминаний о Северине – о ее лице, словно бы сделанном из венецианского стекла, о прозрачных ее ресницах…
   – Да как детки малые падают? – пожала плечами Прасковья. – Шажок шагнул – и готово. Я тогда как раз в деревню уехала, родительские могилки проведать, не было меня. Северинка чуть свет на молочную кухню побежала, ей там бесплатно творожок для малого выдают и кефир тоже. А Дедал как-то дверь открыл и в коридор вышел. А комната наша с лестницей рядом, вот он между прутьями на площадке пролез – и вниз. Хорошо, штанишками зацепился, пояском. Девчата потом рассказывали: висит над ступеньками, а сам молчит, не плачет, головой еще вертит – интересно ему. Бесстрашный он уродился, Дедал-то, и любопытный больно, все ему надо знать. Не в тебя ли?
   – И… что? – с трудом выговорил Иван.
   Прасковья рассказывала так обстоятельно и невозмутимо, словно речь шла о самых обыкновенных вещах. Краем сознания он понимал, что ее отношение ко всей этой дичи – часть той же крестьянской обстоятельности, с которой она оценила его благосостояние и которая так ему претила. Но думать об этом всерьез он сейчас не мог.
   – Все общежитие сбежалось, – все так же спокойно ответила Прасковья. – Кое-как за шкирку его вытянули. Спасибо, легкий он, как воробей, не оборвался с пояска. Крик, конечно, поднялся: нарожают, мол, неведомо от кого, потом дальше блядовать уйдут в свое удовольствие, а дите без присмотра бросают! У людей-то зла хватает. Тут Северинка как раз вернулась, Дедала своего так к себе прижала, что пакетики все в руках у ней лопнули, сама трясется, кефир по юбке течет. Так и стояла, пока в комнату ее не отвели. А вечером, здрасьте вам, милиция за ней приходит. Я тогда с деревни вернулась, это при мне уж было. Собирайся, мол, сигнал на тебя поступил, что ты своего ребенка нарочно с лестницы сбросила, чтоб от обузы избавиться. И Лешка в понятых стоит, ухмыляется, и свидетельница тут же – Надька Пирогова. Вот кто вокруг него так и вился! Вот кто замуж-то за него хотел! Понятно, Северинка ей была как кость в горле. Ну, Надька и показала на нее: видела, мол, как она мальца с лестницы столкнула и сама убежала. А что Лешка ей, Северинке, шепнул, когда уводили ее, это я своими ушами слышала: получи за свои выкрутасы, в тюрьме поумнеешь – выйдешь, а не поумнеешь – на зону отправишься.
   Прасковья наконец закончила свой неторопливый рассказ и замолчала. Иван молчал тоже. Молчание висело в комнате зловеще, как шаровая молния.
   – Вот такие у нас дела, – вздохнула Прасковья. – Все как есть тебе рассказала. Поеду теперь.
   Она не спросила, что он думает об услышанном. В ее голосе не было интонаций, которые означали бы, что она ожидает, чтобы он ее остановил. Она в самом деле сделала то, зачем приехала, и теперь уезжала обратно. И в этом была та же простая обстоятельность, которая еще минуту назад его раздражала.
   Теперь Иван не знал, что он чувствует. Минута переменила его.
   Он стоял в оцепенении. Прасковья пошла к двери.
   – Где вы остановились? – проговорил он ей в спину.
   – А нигде. – Она обернулась и пожала плечами. – Чего мне в вашей Москве делать? День тут проплутала, пока тебя нашла, а уж жду не дождусь, как бы до дому добраться. На вокзал поеду – через два часа поезд идет.
   – Я вас отвезу, – сказал Иван.
   Она не возразила.
   Город стоял в сплошной пробке. Пришлось объезжать через Третье кольцо, и Ивану казалось, что путь тянется бесконечно.
   Всю дорогу они не сказали ни слова. Только когда проезжали площадь Европы, Прасковья спросила, указывая на авангардистскую скульптуру, вокруг которой веяли на ветру европейские флаги:
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 [28] 29 30 31 32 33 34

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация