А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Игры сердца" (страница 27)

   Глава 6

   – Я люблю эту часть города. Старую. Мне всегда хотелось здесь жить.
   – Разве ты не всегда здесь жил? – спросил Иван. – Ну то есть после того, как сюда приехал.
   – Не всегда. Я долго жил в Европе, – ответил он. Но ничего больше в связи с этим не объяснил, а спросил только: – Ты уже был у Гроба Господня?
   – Да, – кивнул Иван. – Для приятеля крестик освятил.
   – А для себя?
   – Меня не крестили.
   – Почему?
   – Не знаю, – пожал плечами Иван. – Я не спрашивал.
   – Тебя это… как-то отталкивает?
   – Что?
   – Крещение. Церковь.
   – Да нет. – Он снова пожал плечами. – И не отталкивает, и не притягивает. – И объяснил, словно извиняясь: – Я вообще не люблю, когда веру слишком тесно связывают с предметами. Или с обрядами.
   – Я тоже. Но здесь это получается естественно. Когда я в первый раз смотрел на камень, который был положен Богом в основание мира, то знал, что это именно тот камень – вот он, лежит передо мной, как был положен тогда. И что на этот камень ступала нога Мохаммеда, когда он возносился в небо, – это я тоже знал. У меня не было сомнений.
   – Ну, не знаю… Мне все-таки кажется, про камень просто символически сказано. – Иван вспомнил, как это называется точнее. – Метафорически.
   – Может быть. Но здесь в камнях слишком чувствуется энергия. Ее трудно считать метафорой. Ты был у Стены Плача?
   – Нет еще. Я еще не успел.
   Он не пошел туда потому, что пошел к нему. К этому человеку. Даже в мыслях Иван терялся, не зная, как его называть.
   Они направились к Стене Плача. Иван всегда легко ориентировался в незнакомых городах, вообще в любой неизвестной ему местности, но здесь, в Иерусалиме, не мог понять ничего. Куда они идут, по каким улицам, были уже здесь или нет? Ему казалось, что он находится внутри клубка проволоки, по которой пропущен ток.
   На очередной улице – сразу же, как только вывернули на нее из-за угла, – он вообще почувствовал, что ему становится невыносимо плохо. Голова у него помутилась, изнутри его залил жар. Это было так физически ощутимо, что Иван остановился и прислонился к стене дома. Как и все иерусалимские дома, этот был построен из палевого камня.
   Он стоял, чувствуя спиной этот шершавый старый камень, и ему казалось, что он умирает.
   – Тебе плохо? – услышал он как сквозь вату.
   Иван смог только кивнуть.
   – Тогда пойдем. Мы зря сюда пошли. Я же говорил, у тебя сильное воображение.
   Он почувствовал, что его берут за руку и ведут прочь. Как ни странно, от этого ему стало легче. От движения, может?
   – При чем здесь мое воображение? – проговорил Иван, когда жар у него внутри прошел и он сумел отдышаться.
   – Там была Геенна Огненная.
   – Как? – не понял он. – Где – там?
   – На том месте, через которое мы сейчас хотели пройти, когда-то сжигали мусор. И оно называлось Геенна Огненная.
   – Просто сжигали мусор? – не поверил Иван. – Я думал, Геенна Огненная – это совсем другое.
   – Конечно, другое. Но чтобы всем было понятно, что такое преисподняя, надо же было с чем-то ее сравнить. И сравнили с тем местом – его ведь все знали. А слово, как известно, не воробей. Я думаю, оно пронзило то место, где всего-навсего сжигали мусор, и поэтому там теперь чувствуется отголосок преисподней. Такая, мне кажется, логика. Вполне в духе этой земли. – Он улыбнулся, коротко коснулся ладонью Иванова плеча. – Мне тоже стало плохо, когда я впервые попал в то место. Зато в долине Иосафата я чувствую себя легко.
   – Почему легко? – спросил Иван. – И где долина Иосафата?
   – Ты ее видел. Экскурсионные автобусы рядом останавливаются. Легко я там себя, видимо, чувствую потому, что привык воевать. А там как раз и будет Армагеддон.
   Иван посмотрел на него с опаской. Он не производил впечатления истово верующего человека. Но о том, что неподалеку от стоянки экскурсионных автобусов произойдет последняя перед концом света битва сил добра и зла, этот человек сказал так, как если бы сообщил о месте проведения завтрашнего футбольного матча.
   Наверное, он заметил Иванову оторопь. Усмехнулся и сказал:
   – В этой стране, знаешь ли, тот, кто верит в чудеса, может считаться реалистом.
   Стена Плача виднелась вдалеке. На просторной площади перед нею людей было не много. Надевая кипу перед тем как подойти к Стене, Иван не чувствовал ничего отличного от того, что чувствовал он у собора Святого Петра в Риме или у Нотр-Дам в Париже. Эти камни, выветренные временем, были, конечно, менее красивы, чем прекрасные европейские соборы. Но понятно было, что они никак не менее значительны, и ему было интересно на них посмотреть.
   Уже у самой Стены он вспомнил, что не написал записку, в которой следовало изложить свои просьбы. Но не очень об этом пожалел – улыбнулся даже. Что-то девчоночье было в том, чтобы писать записочки с просьбами к Богу, будто к Деду Морозу.
   Дома в Ермолаевском была книжка Александры Бруштейн «Дорога уходит вдаль», они с Олей в детстве читали ее и перечитывали раз по сто. И вот там как раз рассказывалось, как провинциальные институтки бросали за царский портрет, висящий в актовом зале, записочки с просьбами: пусть дуся-царь поможет им на контрольной по алгебре.
   Иван подошел к Стене. Записочками были заткнуты все щели между камнями. Сквозь щели прорастала трава. Он коснулся травы рукой – почему-то травы, а не камней. Она показалась ему горячей, хотя не была сухою.
   Его ладонь скользнула по камню. Сначала ему показалось, что камень тоже горячий, но в ту же секунду он почувствовал совсем другое… Словно молния пробила его руку! Ивана никогда не било молнией, и он знал, конечно, что ничего хорошего в ее ударе быть не может. Но в это мгновенье ему показалось, что молния бьет именно так – с такой вот переполняющей силой.
   Он отдернул руку от камня, сделал едва ощутимый шаг назад. Но тут же подошел к Стене вплотную.
   То, о чем говорил отец, что казалось Ивану просто красивыми словами, оказалось правдой: энергия этих камней была не метафорической, не символической – она была более ощутима физически, чем холод льда или жар огня. Он почувствовал это только сейчас, но почувствовал всем своим существом – всей кровью, которая пронизывала его тело, и всей силой, которая пронизывала его дух.
   Иван не помнил, сколько стоял у Стены. Кажется, он то и дело касался ее рукой, проводил по ее камням, как слепой проводит по лицу родного человека, узнавая его черты.
   К нему подошел старичок, что-то сказал на иврите. Иван непонимающе посмотрел на него. Отец – оказывается, все это время он стоял рядом с ним, – дал старичку несколько монеток и указал на Ивана. Старичок быстро проговорил что-то и повязал Ивану вокруг запястья красную шелковую ниточку. Что означает эта ниточка, Иван не понял.
   Да его это не очень и интересовало. Когда он шел от Стены Плача, то не мог сказать ни слова.
   – Ты почувствовал это только здесь? – спросил отец.
   – Да. Я не понимаю, почему так. Почему именно здесь.
   – Это кровь, Ваня. – Отец снова улыбнулся по-своему, одними глазами. – Такая это кровь. Она может проявиться в любую минуту. Самым неожиданным образом. У меня так и было.
   – Когда?
   – Ты можешь сегодня переночевать у меня?
   – Да, – кивнул Иван. – Я позвоню ребятам, предупрежу. – И, улыбнувшись, добавил: – Ты тоже отвечаешь вопросом на вопрос. А я думал, откуда у меня это.
   – Ну, это тоже кровь, конечно. Пойдем?
   Они поужинали в маленьком марокканском ресторане возле отцовского дома. Мясо, приготовленное на огне, резко и тонко пахло неизвестными травами. На веранде второго этажа было шумно – посетители смеялись, галдели, спорили. Звезды вздрагивали в небе прямо над головой.
   – Я часто здесь ужинаю, – сказал отец. – Они хорошо готовят. И здесь всегда простые, хорошие люди. Это сразу чувствуется.
   – Ты живешь один? – помолчав, спросил Иван.
   – Да.
   – Почему?
   – Так.
   – А все-таки?
   – Не спрашивай, Ваня. – Он улыбнулся. Улыбка получилась смущенная. – Мне трудно это выговорить. Даже тебе. Если я увижу твою маму, то скажу ей.
   – Папа… – Оказалось, что выговорить это легко. – Но ведь это же странно! То… из-за чего ты один. Как-то слишком красиво, тебе не кажется?
   – Кажется. Но это так. – Отец помолчал, потом качнул головой и проговорил со смесью улыбки и досады в голосе: – Все-таки она должна была сообщить мне про тебя! Пораньше, чем через тридцать пять лет.
   – Она думала, у тебя здесь давно есть семья.
   – Когда Неля не думает, а сразу делает то, что чувствует нужным сделать, то это получается у нее гораздо лучше, – усмехнулся отец. – Я это понял в тот самый день, когда с ней познакомился, и сейчас уверен, что не ошибся. Она тогда бросилась защищать своего возлюбленного от хулиганов. Я бы на месте того возлюбленного всю жизнь носил ее на руках.
   – Это был не ты? Тот возлюбленный?
   – Нет, конечно. Я же говорю, мы с ней в тот день просто познакомились. Вернее, в ту ночь.
   Глаза его снова улыбнулись. На этот раз не Ивану, а собственным воспоминаниям.
   – Она тебя любила. Я только теперь это понимаю.
   На это отец не сказал ничего. Но сказал о другом:
   – Я страшно взволновался, Ваня, когда тебя увидел. Я думал, сознание потеряю.
   – Ну да! – удивился Иван. – А я и не заметил. Лицо у тебя, во всяком случае, было совершенно спокойное. И голос.
   – Ну, лицо!.. Лицом можно управлять, и голосом тоже. Меня этому учили.
   – Учили? Зачем?
   – Я работал в разведке.
   – Когда в армии служил?
   – И в армии. И потом.
   – В Моссад?
   – Нет. В другой.
   – Поэтому ты долго жил в Европе?
   – Да. Когда я сюда приехал, меня сразу в армию взяли, конечно. Мне тридцать лет было, это у нас призывной возраст. И так для меня вдруг это оказалось… неравнодушно! Сразу я это понял, во время присяги. Ее здесь принимают в крепости Массада. Это в Иудейской пустыне, над Мертвым морем, мы туда не успеем с тобой в этот раз поехать, жаль. Ну вот, я армию отслужил, а вскоре война началась, и меня опять призвали, уже как резервиста. Война Судного Дня, в семьдесят третьем году, не слышал про нее?
   – Что-то слышал, – пожал плечами Иван. – Но особо не интересовался, если честно.
   – И вот тогда, в ту войну, я впервые понял, что не создаю для себя какие-то специальные обстоятельства. Я ведь всю жизнь вот именно создавал для себя такие обстоятельства, чтобы проверить, на что способен. А в самопроверке для мужчины все-таки есть фальшь, так я думаю. Я и в работе своей – я вулканологом был, не знаю, говорила тебе мама или нет, – и в работе своей потому разочаровался, что не просто так ее когда-то выбрал, а как раз для самопроверки. Ну вот, а здесь я впервые ничего в себе не проверял, а просто делал то, что необходимо делать. В тот момент необходимо было воевать. И я понимал, что если не буду воевать, и хорошо воевать, то многие погибнут. А я сам если не погибну, то уже не буду то, что я есть. И я стал воевать, и научился воевать. Наверное, это было очевидно для многих – что я научился это делать хорошо. Война кончилась, резервистов отпустили по домам, а мне предложили работать в разведке.
   – Ты можешь вот так, кому угодно об этом говорить? – осторожно спросил Иван.
   Отец улыбнулся.
   – Ты не кто угодно. Я хочу говорить тебе это. Говорить тебе, как я жил без тебя. Ну вот, я жил в Англии. Много лет. Потом мне пришлось уехать. Даже, можно сказать, я еле успел оттуда уехать. В те годы я думал: хорошо, что у меня нет семьи.
   – А как ты получил мамино письмо? – вспомнил Иван. – Она ведь его наугад отправила.
   – Я проверял тот адрес, который ей оставил.
   – Ты что, правда ждал, что она тебе напишет? Через тридцать пять лет? И каждый день проверял почту?
   – Ну а почему бы и не проверять? Технически это несложно. Это почтамт. Когда я уезжал из Москвы, то никаких других здешних адресов не знал. Между прочим, это оказалась судьба. – Отец улыбнулся. – Я ведь не собирался сюда. Думал, долечу до Вены, а оттуда в Америку. Или там же, в Австрии, останусь. А когда Неля сказала, что не поедет со мной… Мне все стало безразлично – куда, зачем. И я поехал сюда. Просто потому, что оставил ей адрес иерусалимского почтамта. Я тогда думал, она мне все-таки напишет.
   – А потом?
   – Не знаю, Ваня. Не могу сказать, что я думал о ней постоянно.
   – Но адрес проверял.
   – Да.
   Они вернулись домой и долго еще сидели на балконе отцовской квартиры. Отец хотел рассказать о том, как он жил, но рассказывал о другом.
   Об Иудейской пустыне – сами ее контуры, говорил он, созданы для отчаянных ситуаций и безрассудных поступков, и только там он понял слова Сенеки о том, что в беде следует принимать опасные решения, и понял, как ему дальше жить.
   И о Мертвом море он рассказывал – оно всегда, говорил отец, было местом великих чувств и действий, и это притягивает больше, чем странный его соляной пейзаж.
   И как однажды смотрел он вот с этого балкона на Иерусалим, укрытый снегом…
   – Это был очень глубокий вид, – сказал отец. – Много давал не только воображению, но сердцу. Скажи, а мама так все эти годы и жила на Краснопрудной?
   Он только сказал, что хочет говорит о себе, но то и дело задавал такие вот вопросы о ней.
   – Да, – кивнул Иван. – Тот художник, за которым она ухаживать осталась, вскоре выздоровел и сразу в монастырь ушел. Сказал, что это его духовный долг и все такое. И она осталась на том чердаке одна. На шестом месяце. А у этого художника был какой-то приятель Егоров – мама говорила, мелкий и расчетливый тип. Но тут его мелкая расчетливость оказалась на пользу: он посчитал, что она должна получить какую-то компенсацию за свою самоотверженность. – Иван усмехнулся. – И договорился с теткой из домоуправления насчет взятки, чтобы маме это помещение передать. Как мастерскую для молодой талантливой художницы. Таня продала жемчужное колье, которое у них с мамой от их мамы осталось, и как раз хватило на взятку за чердак.
   – Только Нелька могла додуматься растить ребенка на богемном чердаке! – хмыкнул отец.
   – Ну, меня она там не растила. Меня вообще Таня в основном растила, в Ермолаевском.
   – Тебе повезло. – Отец помолчал. Потом проговорил: – Но как же глупо все это вышло! Если бы ты знал, Ваня, как я себя кляну сейчас…
   – За что, папа?
   – Я должен был задержаться в Москве. Разобраться, понять, что произошло. Мало ли что она мне сказала! Я же знал, что такое Нелька. Я был взрослый мужчина, а прислушался как дурак к словам девчонки, по сути, ребенка еще. И своего ребенка из-за этого… – Он снова замолчал. Потом сказал с глубокой горечью: – Тебе в любом случае было бы лучше, если бы ты рос со мной, Ваня. Может, я не смог бы уделять тебе много внимания, все-таки это ведь не случайно, что я всегда выбирал себе такие занятия, которые отнимали много времени и сил. И все равно… Да, ты вырос хороший. Я не знаю твою Таню, но ты вырос хороший, это я вижу. Но тебе все равно было бы лучше расти со мной. И с Нелей, конечно. Так это заведено, и так это должно быть. Какая же глупость нас развела! Какая-то чудовищная наша недальновидность.
   – Игры сердца.
   – Что?
   – Так Таня говорит. Она говорит, что нельзя играть в такие игры.
   – Правильно она все понимает, твоя Таня. Но что теперь толку об этом говорить? Ты вырос хороший, – повторил он.
   – Откуда ты знаешь? – улыбнулся Иван.
   – Для этого не нужно аргументов. Это просто видно. Сразу видно. Знаешь, есть такая история про лысых?
   – Не знаю. Какая история?
   – Кого следует считать лысым? У кого выпало некоторое количество волос. Какое именно количество? Один волос? Нет, одного мало. Два? Пять? Это количество можно обсуждать до бесконечности. Но нормальный человек и так сразу видит, кто лысый, а кто нет. Ну вот, при одном взгляде на тебя сразу видно, какой ты. Это у тебя от мамы такое свойство. – Отец улыбнулся. – У нее тоже все было написано на лице.
   – А она говорит, что я весь в тебя. Жаль, что не весь, конечно.
   – Почему не весь?
   – Вряд ли у меня такая воля, как у тебя.
   – Воля? – с недоумением переспросил отец. – А откуда ты знаешь, какая у тебя воля? У тебя был случай ее проверить?
   – Да вроде нет. Ну, бывало, что приходилось собираться. Но это обычная концентрация сил была, ничего особенного.
   – Тогда почему ты думаешь, что у тебя недостаточно воли?
   – Ну… – Иван подумал о Марине, но вслух сказал: – Я думаю, по человеку сразу видно, есть она у него или нет. Та же история про лысых.
   – Не та же, – возразил отец. – Пустая воля – это неприятная вещь, Ваня. Это как мускулы у культуриста. Вроде бы сильный человек перед тобой, но видеть его неприятно. И дело с ним иметь тем более неприятно, потому что ты точно знаешь, что этот человек посвящает свою жизнь собственному телу. А это не может вызывать доверия. Так и с волей: в абстрактном проявлении она своего рода духовный культуризм. Ты хотел бы выглядеть культуристом? – Он улыбнулся и добавил: – Поверь мне, когда это понадобится, воли у тебя хватит. И не на тебя одного. А на меня ты очень похож. Я это вижу.
   – Да я и сам вижу. – Иван тоже улыбнулся. – Вихры эти… Ну и вообще. Я не только вижу, а…
   – Я рад, что ты это чувствуешь.
   Звезды мерцали, казалось, уже не в небе, а прямо у них на головах. Небо входило в этот город, в его улицы как в собственный свой дом. И Иван чувствовал это сейчас так же ясно, как почувствовал неназываемую силу, исходящую от камней Стены Плача, как почувствовал присутствие отца рядом с собою и присутствие в себе того, что составляло самую сущность его отца.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 [27] 28 29 30 31 32 33 34

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация