А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Игры сердца" (страница 26)

   Глава 4

   Страна оказалась самая обыкновенная.
   Море, порт, светлые дома, поднимающиеся от прибрежной полосы вверх. Точно таким Иван видел с борта судна любой город, расположенный у моря. Кроме, может быть, Стамбула – глядя на него, он испытал тоску невероятную, но тогда ему было хотя бы понятно, почему она возникла.
   А когда судно подходило к этому берегу, к Яффе, Ивану не было понятно ничего. Обычный порт и обычный город.
   Конечно, он читал об этой земле много. Может, слишком много – перечитался.
   Сошли с судна, взяли экскурсию, сели в автобус и поехали смотреть Землю Обетованную. Что он при этом видит, Иван понимал не очень.
   В Яффе ему больше всего понравился двор какой-то маленькой художественной галереи. В этом дворике было выставлено большое металлическое яйцо. Оно висело на длинных цепях, а в нем росло дерево. Дерево, растущее не из земли, смотрелось необычно. Но, вообще говоря, чтобы поглазеть на такую композицию – она символизировала происхождение жизни, – не обязательно было плыть так далеко. Во дворе Музея современного искусства на Петровке Иван, кажется, видел что-то подобное.
   Тель-Авив не произвел на него вообще никакого впечатления: город как город, дома есть большие, есть поменьше, но все сравнительно новые, и жизнь кипит на улицах, как в любом современном городе.
   В Хайфе понравился бахайский храм, и даже не сам храм, а его огромный сад со спускающимися с горы вниз террасами. В жарком августовском воздухе яркая зелень этих террас была неожиданной, и казалось, что они сверкают в солнечных лучах.
   Экскурсовода Иван слушал вполуха и про бахайскую веру понял только, что в ней содержится понемножку от каждой религии – что-то вроде эсперанто, непонятный цветок, меньше века назад высаженный на эту насыщенную историей почву и неожиданно на ней прижившийся.
   Бахайский храм, конечно, нельзя было бы увидеть в Москве, как композицию с деревом, но все-таки Ивана не оставляло ощущение, что Земли Обетованной – той, которая описана в тысячах книг, – он не чувствует и словно бы даже не видит, а видит только какие-то… не главные ее явления.
   Он не понимал, почему вдруг охватила его такая странная слепота, глухота, такая бесчувственность ко всему, что является глубокой, подспудной и самой важной частью жизни.
   Да нет, понимал, конечно… Просто не позволял себе отдаться этому пониманию.
   Новость, которую за неделю до отъезда сообщила ему мама, засела у него в голове как гвоздь. И радость от этой новости Иван чувствовал примерно такую же, как если бы у него в голове сидел гвоздь и он время от времени дотрагивался бы до торчащей наружу шляпки.
   – Я отправлю ему письмо курьерской почтой, – сказала мама в тот вечер, когда Иван сидел у нее на Краснопрудной, ошеломленный ее рассказом. – И он его на следующий день получит. А может, даже в тот же самый день.
   – Куда ты собираешься письмо отправлять? – мрачно поинтересовался Иван. – Он, может, давно в Америке. Или в Европе, да мало ли где! Мир большой.
   – Большой… – Мама бросила на него быстрый виноватый взгляд. – Но он мне оставил этот адрес. Опустил перед отъездом конверт в наш почтовый ящик в Ермолаевском, и в конверте был этот адрес. Это Главпочтамт в Иерусалиме, видимо. Я напишу на него. Раз он его оставил.
   – Он его тридцать пять лет назад тебе оставил. – Иван сам слышал, как сердито звучит его голос. – Даже тридцать шесть.
   Ну да, он страшно был сердит на нее! На эти дурацкие игры сердца, из которых состояла вся ее молодость, – так она сама об этом сказала. То есть это не она, а Таня так сказала, когда мама ей сообщила, что беременна, но не от того человека, с которым живет, потому что того она ни капли не любит, а от того, которого любит, но который уехал от нее в неведении…
   – Ты хоть уверена, что именно от него меня родила? Может, все-таки от сожителя своего, монаха-живописца? – сердито спросил Иван.
   Это, конечно, было уже слишком. Сам он обиделся бы, если бы кто-нибудь задал ему такой хамский вопрос.
   Но мама не обиделась. Она посмотрела на Ивана совсем уж виновато и, вздохнув, ответила:
   – Уверена. Ты похож как две капли воды. Я даже объяснить не могу, чем. Всем похож. Глаза его. Вихры эти… – Она быстро коснулась его макушки и улыбнулась. – А с тем живописцем я больше ведь и не спала даже. Не из-за паралича – между ног-то у него все было в порядке, и домогался он меня по полной программе. Но я… Ну да, я беременная была, конечно – тошнота, головокружение и все такое… Но… Я все время про Даню думала, и никто мне, кроме него, не был нужен!
   Она проговорила это с такой наивной, такой девчонской какой-то страстью, что Иван посмотрел на нее с удивлением. Мама всегда была насмешлива, иронична, и интонации наивной страсти никогда не были ей свойственны. Да их даже представить было невозможно в ее голосе!
   – Прости, мам, – сказал он. – Что-то я совсем уж…
   – Ничего. – Мама улыбнулась. Но тут же лицо ее помрачнело. – Я перед тобой страшно виновата, Ванька, – сказала она. – Одно меня хоть чуть-чуть извиняет – что уезжали ведь тогда навеки, безвозвратно. За границу – это ведь было как на тот свет. Ну, сообщила бы я ему как-нибудь, что у него сын. И что? Сюда бы его все равно на пушечный выстрел не подпустили. А когда стали сюда пускать… Ведь тебе тогда уже двадцать лет было. А у него там, конечно, семья, дети. Да и я взрослее стала, трезвее. Это когда я на коленях у него сидела на Чистопрудном бульваре, тогда мне казалось, что вот сейчас, вот в эту самую минуту, с нами обоими самое главное в нашей жизни и происходит. Но потом-то, с возрастом, с опытом, понимаешь: у каждого мужчины таких любовей, а проще сказать, случайных связей за его жизнь немерено бывает. Тридцать шесть лет прошло, Вань, это ты правильно заметил, – усмехнулась она. – Я думаю, Даня вряд ли и помнит, кто у него на коленях сидел и что вообще на том бульваре было.
   «А ты? – хотел он спросить. – Ты-то помнишь?»
   Но спрашивать не стал.
   И вот теперь мысли обо всем этом застили ему белый свет. Иван гнал их от себя, старался от них отвлечься, и поэтому отвлеченный его взгляд выхватывал из картины мира только отдельные, не главные детали. Весь же мир оставался в слепом пятне его чувств, а потому словно бы и не существовал для него.
   Ночевали в Хайфе. Гостиница на горе Кармель была хорошая, но спалось плохо, вернее, совсем не спалось.
   Всю ночь Иван смотрел с балкона вниз, на текущие по склонам горы огни города, на сверкающую полосу этих огней вдоль берега. Он ушел с балкона, когда солнце дало о себе знать алым светом над морской гладью.
   Из-за бессонной ночи он проспал дорогу в Иерусалим, и настроение у него было препаршивое, и город показался ему поэтому разочаровывающе обыкновенным – суетливым, бестолковым, непонятным.
   Иван терпеть не мог организованных экскурсий и в любой другой раз, конечно, побродил бы по Иерусалиму сам. Он делал это во всех портах, в которые заходил «Келдыш», – в Акапулько, в Галифаксе, в бесчисленных портовых городах по всему миру.
   У него даже велосипед был на судне, и, как только команда сходила на берег, он колесил на этом велосипеде по улицам. Особенно Копенгаген ему запомнился вот так, в велоспедном ритме: парусники у причалов, черепичные крыши домов и медные – соборов, и тот самый дом на углу Восточной улицы и Новой Королевской площади, куда феи в сказке Андерсена принесли калоши счастья…
   Но сейчас у Ивана не было ни малейшей потребности во впечатлениях, и он машинально мчался вместе со всей группой вслед за экскурсоводом – почему-то вся экскурсия происходила вот так, бегом, – смотрел направо и налево и производил прочие подобные действия, ничего не дающие ни уму, ни сердцу.
   Так же машинально вошел он в храм Гроба Господня, увидел Голгофу, распятие, потом, уже в Кувуклии, стоя у Гроба, вспомнил, что Бутузов просил освятить крестик, положил его на гладкую каменную плиту рядом с другими крестиками и иконками…
   Иван никогда не был религиозен, хотя и неверующим себя не считал. Как большинство людей, он полагал, что в мире, конечно, существует некая сила, которая выше нас и не поддается нашему разумению, но никакой связи между этой силой и церковью – свечами, ладаном, золотыми окладами икон, кагором из ложки – не чувствовал.
   Может, если бы Таня или мама обращали его внимание на эту связь, она стала бы иметь для него значение. Но мама сторонилась церкви – видимо, нелегко ей дался тот монах-художник! – а Таня говорила, что в ее молодости все были позитивистами, материалистами, и она тоже, и в старости ей этого уже не переменить.
   Так что никакой тяги к религиозному обряду Иван в себе не обнаруживал. Скорее уж он чувствовал сверхчеловеческую силу в природе, в тех ее явлениях, которые наблюдал как ученый. В терминологическом смысле, насколько он знал, это называлось пантеизмом, но о терминологии такого рода Иван задумывался мало – ему и своей, научной терминологии было достаточно для осмысления и анализа действительности.
   И в храме Гроба Господня, и когда уже вышел из него, он думал только о том, что больше существовать в состоянии неопределенности не может. Но та неопределенность, которую он чувствовал сейчас, была связана вовсе не с верой или неверием. Совсем не о религии думал он в городе, где к мыслям о ней располагало буквально все.
   Мама указала его электронный адрес в письме, которое отправила в Иерусалим курьерской почтой. По мнению Ивана, отправила просто в неизвестность. Но ответ пришел. Это было название иерусалимской улицы и номер дома; даже без подписи.
   «Не сильно-то за тридцать шесть лет, – подумал Иван, – изменился… этот человек».
   Он не знал, кем ему считать этого человека, и это следовало теперь все-таки понять.

   Глава 5

   Лестницы в доме были расположены так странно, что Иван несколько раз попадал на какие-то непонятные этажи, к подсобным помещениям; один раз даже в гараж спустился, когда понял, что перепутал лестницу и должен вернуться обратно, чтобы найти нужную. То есть это не лестницы, конечно, были странные, а просто он не мог в них разобраться. Его растерянность переходила в рассеянность, в этом было все дело.
   Когда он наконец поднялся к нужной двери, то был уже зол на собственную бестолковость.
   Он позвонил в квартиру еще снизу, с улицы, и она была уже открыта все то время, что он бродил по этажам. Он успел разглядеть висящую у квартирной двери то ли колбочку, то ли коробочку, успел вспомнить, что она называется мезуза и что в ней лежит листок с молитвой, – и тут же увидел на пороге квартиры человека.
   И после того как Иван его увидел, он не видел уже больше ничего.
   Такое у этого человека было свойство – притягивать к себе все внимание без остатка. Оно становилось очевидным сразу, при первом же взгляде на него.
   – Добрый день, – сказал Иван.
   Он не знал, как ему называть этого человека, на «ты» или на «вы».
   – Здравствуй, – сказал тот. – Проходи.
   Иван вошел в квартиру – очень просторную, всю просторную, насквозь. В квартире стояла тишина. Не похоже было, что здесь есть еще кто-нибудь, кроме них двоих.
   – Как мама? – спросил хозяин.
   Вот это был вопрос! Иван даже оторопел на мгновенье от такого вот первого вопроса. А в следующее мгновенье понял, что с трудом сдерживает смех.
   – Спасибо, ничего, – ответил он.
   Ему стало легко. Ему просто стало весело после того, как этот человек вот так вот спросил.
   Они прошли в большую комнату с таким же большим балконом. С балкона был виден в жаркой осенней дымке весь город – золотой купол мечети Омара, черный – храма Гроба Господня, серые камни Стены Плача.
   Все, что можно было сказать об отношениях народов с Богом, было видно из этого окна.
   «Ну да, точно, город трех религий», – мелькнуло у Ивана в голове.
   От растерянности, конечно, мелькнула такая отвлеченная мысль. Все-таки он был страшно растерян.
   Но поведение… этого человека было подчинено такой абсолютной естественности, что собственная растерянность уже не раздражала Ивана и не тревожила.
   Наверное, где-то работал кондиционер, потому что в комнате было прохладно. После жаркого уличного воздуха Иван с облегчением почувствовал, как остывает его голова. И ногам приятно было ступать по светлому каменному полу.
   – Садись.
   – Спасибо.
   Иван сел на диван, покрытый карминным марокканским покрывалом.
   «Как его называть? На „ты“ неловко, на „вы“ как-то… странно».
   – Называй на «ты», – сказал хозяин. – Дан, «ты». У нас здесь на «вы» вообще не называют. Просто нет в языке.
   Акцента в его русском языке не было, но была легкая неправильность в расстановке слов – такая, которая появляется у людей, отвыкших от русской речи, но не забывших ее.
   – Хорошо, – кивнул Иван.
   – Хочешь выпить?
   – Ну, можно, – пожал он плечами.
   Ему показалось, что хозяин улыбнулся. То есть улыбка на его лице не появилась, но что-то неуловимо изменилось в глазах, и от этого возникло ощущение улыбки. Вообще же внешность у него была такая… отстраненная. Он был сдержан в жестах, сухощав. Коротко остриженная голова серебрилась сединой, но выглядел он моложе своих лет. Сколько ему теперь, за шестьдесят?
   Он принес, держа между пальцами одной руки, несколько бутылок – виски, коньяк. Бутылки запотели; наверное, он достал их из холодильника. Во второй руке у него было медное блюдо, на котором лежали помидоры, белые лепешки-питы и сыр.
   – Что будешь пить?
   – Виски, – сказал Иван.
   – Я тоже.
   Они выпили в молчании, без тоста.
   – Расскажи мне про нее, – сказал хозяин. – Как вы жили эти годы?
   Что и говорить, умел он задавать вопросы! Иван никогда еще не видел человека, который так умел бы спрашивать только о самом главном. Он хотел ответить, что этих лет было немало – вся его жизнь вообще-то – и что жили они с мамой, конечно, по-разному…
   Но ничего этого он говорить не стал.
   – Я думаю, мама вас… тебя любила, – сказал он.
   Ему вдруг показалось, что именно это он и должен сказать. Сразу сказать.
   – Она не вышла замуж?
   В его голосе не изменился ни один тон. Не надо было обладать музыкальным слухом, чтобы это понять.
   – Нет.
   – Жаль.
   – Почему жаль?
   – Наверное, она не чувствовала себя счастливой из-за того, что не вышла замуж.
   – Не знаю, – пожал плечами Иван. – Я не замечал, чтобы ей этого хотелось.
   – Да. – В его глазах, а на этот раз уже и в голосе снова мелькнула улыбка. – Если бы Неля хотела этого, то это и сделала бы. У тебя есть ее фотография?
   – Нет.
   – Я хотел бы увидеть хотя бы ее лицо.
   Это прозвучало довольно двусмысленно. Впрочем, может быть, просто из-за все той же речевой неточности.
   – А ты не боишься увидеть ее лицо через тридцать пять лет? – усмехнулся Иван.
   – Нет.
   Он ничего не добавил к этому и ничего не объяснил. Но это как раз было Ивану понятно: он и сам не любил излишних объяснений. Смешная присказка: «Если надо объяснять, то не надо объяснять», – казалась ему вполне разумной.
   – Неля написала, что ты океанолог.
   – Да.
   Он впервые улыбнулся не глазами только, а обычно, как все люди улыбаются.
   – Это хорошая профессия.
   – Да, – согласился Иван.
   – Ты в ней не разочарован?
   – Нет.
   – Долго здесь пробудешь?
   – Послезавтра отплываем. Завтра я должен вернуться в Яффу на судно.
   – Ты мало успеешь увидеть в Иерусалиме. Это особенно для тебя жаль.
   – Почему особенно для меня?
   – Потому что этот город воспламеняет воображение. Если оно есть.
   – Откуда вы знаете, что у меня оно есть? – усмехнулся Иван.
   – Я знаю по себе.
   Впервые он обозначил связь между ними. А Иван только сейчас догадался, что сам он чувствует эту связь с той минуты, когда увидел… его. Этого человека.
   Он смотрел на него, и ему казалось, что он видит себя. Как в зеркале, но в каком-то особенном, необычном. В этом странном зеркале Иван видел себя без тех черт, которых не хотел бы в себе видеть. Да, именно так! Он обрадовался, когда это понял.
   В лице… этого человека была та твердость, которая дается не самодовлеющим упорством, не пустой тренировкой характера, а лишь сознанием того, что ты делаешь какое-то необходимое дело, притом безусловно необходимое, и не только тебе.
   Но и это было не главное. Положим, Иван не считал излишним и то дело, которым был занят сам. Но вот ощущения того, что ты никогда не пойдешь против собственной – не совести, нет, это-то как раз было ему и раньше понятно, – но воли… Такого ощущения он в себе никогда не находил. А в лице человека, который сидел напротив в узком кресле и смотрел на него темными глубокими глазами, этого ощущения было в избытке. Невозможно было даже представить ту силу, которая заставила бы его своей воле изменить.
   Всегда это было в нем так или возникло в какой-то момент его жизни, и если возникло, то отчего, – этого Иван не знал. Но вместе с тем он знал об этом человеке очень много, и то, что он знал, невозможно было обозначить словами. Всего его он чувствовал абсолютно, со всеми чертами его ума и сердца. Это было совершенно новое для него, необъяснимое и захватывающее ощущение!
   И одновременно с таким своим ощущением Иван понимал, что и этот человек точно так же чувствует его самого, и это понимание наполняло его счастьем, хотя никаких внешних причин для счастья не было: человек этот и теперь держался с той же отстраненностью, с которой встретил его в первую минуту.
   – Я посмотрю Иерусалим, – сказал Иван.
   – Мы можем пойти вместе?
   Впервые в этом голосе прозвучали… нет, не совсем растерянные, но все же похожие на осторожную просьбу интонации.
   – Конечно, – улыбнулся Иван.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 [26] 27 28 29 30 31 32 33 34

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация