А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Игры сердца" (страница 24)

   Глава 19

   Оказалось, что все она вообще-то умеет. Даже непонятно откуда.
   Когда-то в детстве, слушая Танины рассказы про работу в тамбовском госпитале во время войны, Нелька думала: «Нет, я бы ни за что не смогла! Ноги ампутированные из операционной выносить… Ужас какой!»
   Она думала, что страшно брезглива, но оказалось, что это не так. За те несколько часов, которые она возилась с Олегом, Нелька не почувствовала ни отвращения к грязным тазам и тряпкам, ни хотя бы чего-либо похожего на отвращение.
   Она чувствовала только отчаяние. Но к грязи и вони ее отчаяние не относилось.
   Она ожидала той минуты, когда спустится с чердака, выйдет на Краснопрудную, доедет до улицы Кирова… Она ожидала этого с тоскою приговоренного к смерти.
   Мыть и переодевать Олега пришлось долго. По всему было понятно, что Вернер из немецкого посольства оценил его картины невысоко; а может, просто сиделка попалась недобросовестная. Потом, уже вымытый и переодетый, Олег попросил, чтобы она посидела с ним, пока он уснет, потому что «иначе, Нелличка, снова такая безнадега захлестнет, что хоть в окно кидайся». Потом, когда он наконец уснул, выяснилось, что холодильник пуст как пещера, и Нелька сбегала за молоком.
   Молоко пришлось покупать с заднего крыльца – как Даня когда-то покупал для нее халву… Поддатые грузчики честно предупредили, что молоко скисло – «ну так чего ты, девушка, хочешь, его ж утром привезли, а сейчас ночь на дворе», – денег взяли с Нельки не много и даже добавили еще банку сметаны с дырявой крышкой, сказав, что вид, конечно, у продукта нетоварный, но молоко заквасить в самый раз будет.
   Все это, включая заквашивание молока, заняло бесконечно много времени, и когда Нелька вышла наконец на «Кировской», действительно была уже ночь; она еле успела в метро на последний поезд.
   Она стояла под стеной магазина «Чай-Кофе», под узорчатым китайским фризом, и смотрела на единственное окно, светящееся в доме напротив. Если бы можно было, она смотрела бы на это окно бесконечно…
   Но это было невозможно. Нелька с трудом открыла тяжелую дверь старого дома и вошла в подъезд.
   Даня распахнул дверь сразу после ее звонка, и лицо его просияло. Наверное, он не спал, ну да, конечно, не спал – глаза смотрели ясно, и одет он был в ту же рубашку, которая была на нем, когда они с Нелькой расстались сегодня вечером.
   Теперь ей трудно было поверить, что они расстались всего несколько часов назад. Ей казалось, что между тем временем и вот этим, когда она стоит у него на пороге, пролегла пропасть.
   – Нелька!.. – выдохнул он. – А я все думаю и думаю: зачем тебя отпустил?
   Даня качнулся к ней, наверное, хотел обнять, но тут же замер, словно наткнулся на какую-то стену. Ну да, ее взгляд и был такой стеною…
   – Что случилось? – спросил он. – Вы с сестрой… Дома тяжело получилось, да?
   – Да. – Нельке казалось, что она ворочает языком неподъемные камни. – Нет. Не дома. Случилось. Даня! – вдруг вскрикнула она; камни растворились у нее во рту, как леденцы. – Не получится у нас ничего!
   – У нас? – помолчав, переспросил он.
   – У меня! Я… Я не смогу поехать с тобой, Даня!
   Когда Нелька собиралась сообщить Тане, что уезжает навсегда, ей трудно было решиться на первое слово, и она это первое слово оттягивала и назначала себе все новую и новую минуту, когда наконец его произнесет. А теперь она ничего не оттягивала, не откладывала – всю дорогу у нее в сердце бились слова, которые она должна будет сказать Дане, и ужас оттого, что придется произнести эти слова, меркнул перед ужасом того, что она расстается с ним, навсегда расстается… Навсегда!
   Он все молчал и молчал – Нельке показалось, что молчит он бесконечно.
   – Это точно? – проговорил он наконец.
   Голос был тусклый, какой-то безразличный.
   – Да.
   – Тебя сестра не отпустила?
   – Нет. Не сестра. Я сама…
   Нелька хотела уж было объяснить, почему не может уехать, но в то самое мгновенье, когда объяснение уже собиралось сорваться у нее с языка, поняла, что не сможет этого сделать. Ну что она скажет? Я не могу бросить – кого? Кто ей тот мужчина, который спит сейчас на чердаке на Краснопрудной улице, какое отношение он имеет к ее жизни, к ее счастью, что ее связывает с ним, какое ей вообще до него дело и как могла она так бездумно решиться на то, на что решилась?
   «Да что же я такое делаю?!» – мгновенно, как молния, мелькнуло у Нельки в голове.
   Сердце снова подпрыгнуло вверх, к горлу, как мячик в какой-то непонятной игре. Да, на секунду ей показалось, что она в самом деле втянута в дикую игру со странными правилами, которые почему-то выполняет.
   Наверное, она молчала слишком долго, потому что Даня спросил:
   – Ты сама не хочешь ехать?
   «Я хочу!» – чуть не закричала она.
   Но не закричала, а сказала таким же ровным и тусклым, как у него, голосом:
   – Я не могу. Я не могу поехать с тобой. Я останусь здесь.
   Если бы он спросил, почему она не поедет, почему останется, а лучше – если ничего он не стал бы спрашивать, а просто схватил ее за плечи, встряхнул как следует, вытряс из нее этот дурацкий мячик, который прыгал от груди к горлу, а потом обнял бы, посадил к себе на колени, голову ее положил бы себе на грудь…
   Если бы это получилось так, то Нелька все ему рассказала бы. Через стыд, через отчаяние, через все, что разрывало ее изнутри на части, – рассказала бы!
   Но, наверное, ничего этого он сделать не мог. Или не хотел. И расспрашивать ее ни о чем, наверное, больше не хотел: слишком ясно она ему все сказала сама.
   «Это уже не он был бы, – пусто, словно не о своей жизни, подумала Нелька. – Он не может… пустых расспросов…»
   Она подняла взгляд, посмотрела Дане в глаза. То, что блестело в них темным блеском, не имело названия. Любил ли он ее в эту минуту, ненавидел ли? Нелька не знала.
   «И никогда уже не узнаю», – так же пусто и медленно подумала она.
   А вслух сказала:
   – Ты билеты ваши на завтра не сдавай.
   Она повернулась и пошла вниз по лестнице. Наверху, за ее спиной, не слышно было ни звука. Дверь была открыта – Даня по-прежнему стоял на пороге. Свет, летящий от него с непредставимой небесной скоростью, освещал ей дорогу.

   ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

   Глава 1

   Жизнь распалась на множество разрозненных фрагментов. Это было для Ивана очевидно.
   Не то чтобы раньше собственная жизнь казалась ему образцовым совершенством, но цельность ее он чувствовал безусловно. У него была работа, которую он любил, и все, что было связано с этой работой, до сих пор будило его воображение, подзадоривало его, манило, радовало. Это было очень даже немало! Во всяком случае, Иван не много знал людей своего возраста, которые испытывали бы интерес к жизни, равный тому, какой испытывал он, когда работал в Ледовитом океане, или на Байкале, или еще раньше на «Титанике» – да везде, куда приводила его работа. Как будто бы только работа, но в действительности сама жизнь и приводила.
   Он работал, потому что жил и потому что был самим собой. Так у него получилось, что все эти понятия слились воедино, и он дорожил этим слияньем как самым большим своим жизненным достижением.
   И в сравнении с этим все остальное – то, что принято называть личной жизнью, – не имело для него решающего значения. Иван вообще не очень понимал, что это значит, личная жизнь. А вся его жизнь, вся вообще – бесконечные ледяные поля, которые простирались перед ним, когда он стоял на палубе под сыплющимися с лееров и мачт льдинками, и отрешенные движения загадочных рыб в глубине Атлантического океана, куда он опускался в глубоководном аппарате, и штормовая могучая рябь Байкала – это все не личная его жизнь, что ли?
   Но когда его личная жизнь в общем, всем понятном представлении вошла в естественное русло, тут-то и оказалось, что цельность из нее исчезла.
   Ничего он теперь не понимал, что с ним происходит!
   Из очередной байкальской экспедиции Иван вернулся с таким чувством, какое раньше у него могло бы возникнуть лишь после возвращения с бессмысленного южного курорта, где нужно только есть, пить, спать и лежать на пляже; если бы он, конечно, вздумал на такой курорт поехать. Нет, работы в экспедиции, как обычно, было много, но как-то… Он перестал понимать, что значит для него эта работа.
   Это произошло так неожиданно, что могло вызвать страх даже у такого небоязливого человека, как он. И страх уже шевелился на дне его души, то и дело выныривая на поверхность тревожными звоночками.
   Иван не понимал, что с ним происходит, и поэтому стал словно бы вокруг себя озираться: как там у других людей дела, хотя бы у самых близких и понятных?
   И тут обнаружилось, что жизнь его близких тоже не являет уже собою той цельности, к которой он привык.
   Сразу после его возвращения из экспедиции выяснилось, в частности, что сестра Оля разошлась с мужем. Вот это было сильное известие! Даже не потому, что брак ее длился двадцать лет, а потому, что в чьей угодно жизни можно было представить раздрызг и разлад, но только не в Олиной.
   С тех пор как сестра вышла замуж – а произошло это рано, ей было двадцать, а Иван еще в школе учился, – их отношения, конечно, перестали быть такими ежедневно близкими, какими были в детстве. Это было грустно, но Иван уже и тогда понимал, что это неизбежно.
   И все-таки он не то чтобы ревновал Олю к ее мужу, но смотрел на него с некоторым недоумением. Не понимал он, что такое этот ее Андрей. Ну, психолог, в МГУ преподает, профессор, доктор наук и все, что в этом статусе положено. Неизвестно, умный ли, но точно не глупый – во всяком случае, не заводит пустых разговоров. Но что он такое в человеческом смысле, оставалось для Ивана загадкой все двадцать лет Олиного замужества. Андрей, положительный, любящий Олю человек, казался ему каким-то неопределенным силуэтом в жизни его сестры, и Иван ничего не мог поделать с этим своим странным ощущением.
   Он думал, это потому, что они с Андреем редко видятся. Ну что, в самом деле, можно сказать о человеке, с которым встречаешься раз или два в год на семейных праздниках? Да и, кстати, его ли это дело, оценивать Олин выбор, тем более что ее семейная жизнь явно складывается счастливо?
   Иван даже удивился, когда Таня однажды заметила невзначай:
   – Оля могла бы быть хорошей женой для более незаурядного человека.
   И вот что это значит, попробуй пойми! На стервозную тещу Таня вроде бы не похожа, и какую уж такую заурядность она разглядела в зяте, который в тридцать шесть лет уже был доктором наук и профессором, – непонятно. Но объяснять, что она имеет в виду, Таня тогда не стала, и Иван не стал расспрашивать, а потом те ее слова как-то позабылись.
   И вот пожалуйста – развод и девичья фамилия!
   «Уже даже в мыслях стал пошлостями изъясняться!» – сердито подумал Иван, обнаружив у себя в сознании эти слова.
   Фамилия, впрочем, у Оли и всегда оставалась девичья. Такое было обыкновение у всех Луговских по женской линии – то ли ради того, чтобы сохранить на белом свете фамилию деда, у которого не было сыновей, то ли просто потому, что ни Таня, ни Нелли, ни их французская сестра Мария, будто сговорившись, не вышли замуж.
   Об Олином разводе Ивану сообщила ее дочка Нинка, его племянница, – девица бесшабашная, веселая и, по его впечатлению, не вполне преодолевшая подростковую инфантильность, от которой в ее двадцать лет давно пора было избавиться.
   Вернувшись из второй байкальской экспедиции, он зашел в Ермолаевский, где с тех пор, как Таня перебралась на постоянное жительство в Тавельцево, жила только Оля с мужем и дочерью. И обнаружил там одну Нинку, которая и изложила ему ситуацию.
   – Папа завел себе девку. Не просто трахнул, а завел. На постоянной основе. Секретутку двадцатилетнюю, – объяснила Нинка. – Даже не верится.
   – Почему не верится? – машинально спросил Иван.
   На самом же деле ему тоже не верилось, что такое возможно: чтобы взрослый, умный, изощренный в человеческой психологии мужчина не влюбился – это-то как раз представлялось Ивану вполне вероятным, – а вот именно завел себе какую-то молоденькую секретутку, да еще на постоянной основе. И тем более не верилось в это потому, что Андрей всегда души не чаял в Оле и не скрывал этого.
   «Даже как-то… слишком не скрывал», – неожиданно подумал Иван.
   – Потому что ты б на нее глянул, Вань! – фыркнула Нинка. – Папа ее однажды сюда приволок. Когда мама в больнице лежала. Я случайно раньше времени из института пришла – имела счастье лицезреть. Ты куклу Барби когда-нибудь видел? Точь-в-точь с нее слеплена. Только эта, папина, не американистая, а такая, знаешь… наша. Сильно наша!
   – И что теперь? – мрачно спросил Иван.
   Ему было страшно жалко Олю. Зная ее отношение к семье, он представлял, что она сейчас переживает.
   – А что теперь? – пожала плечами Нинка. – Сначала мама думала, это у него пройдет. Ну, кризис среднего возраста, гормональная буря и все такое. А потом она как-то… В общем, сказала, что у него это, может, и пройдет, но она с ним после всего этого жить уже не сможет. Он и правда очень уж как-то паршиво себя повел, – словно оправдываясь за мать, добавила Нинка. – Ну, захотелось ему свежачка, с кем не бывает, правильно?
   – С кем не бывает!.. Ты-то откуда знаешь? – хмыкнул Иван.
   – Но чего ж об маму при этом ноги-то вытирать? – пропустив его реплику мимо ушей, продолжала Нинка. – Он же на этой своей Анжелике совсем свихнулся. И красавица она у него, и умница, и готовит чудо как, и его любит, души не чает… Будто мама его не любила! Про готовку я вообще не говорю. Что она выстряпывала, мне в жизни никогда не научиться.
   Нинка вдруг тоненько всхлипнула, нахохлилась, как птичка, и замолчала. Иван молчал тоже. А что тут скажешь? Распалась, распалась жизнь на несвязные и бессмысленные фрагменты! И не только у него, и не похоже, что удастся ее собрать. Как ее собрать, к чему прилепить? Он не знал.
   – И где мама сейчас? – спросил Иван.
   – В Тавельцеве живет. У нее же в институте отпуск. Она сюда вообще не приезжает. Ей, я думаю, просто тошно теперь в эту квартиру входить. Здесь же все… из нашей прежней жизни.
   – А…
   – А отец с Барби. Она у него из Минусинска, жить ей в Москве, бедняжке, негде. Ну, он ее в свою квартиру и запустил. Как щучку в озерцо.
   Своей квартирой называлась «двушка», которая в результате цепочки обменов образовалась после смерти Андреевых родителей. До сих пор Ольга и Андрей ее сдавали, радуясь солидному пополнению бюджета и предполагая, что когда-нибудь в ней будет жить Нинка со своей семьей. Теперь, значит, в ней будет жить ловкая Барби из Минусинска…
   – Веселая история! – хмыкнул Иван. – Главное, оригинальная.
   История эта насквозь была пронизана пошлостью, и у него было ощущение, что такой же пошлостью пронизана теперь вся жизнь – и его, и вокруг него – и что с этим ничего уже не поделать.
   – А мне что делать, Вань, я не знаю, – вздохнула Нинка. – Все-таки папу жалко. Получит он от этой своей красавицы по полной! Хорошо еще, если только квартирой отделается. А если инфарктом? В его возрасте это запросто.
   – Повзрослела ты, Нин.
   Несмотря на невеселость ситуации, Иван невольно улыбнулся.
   – Повзрослеешь тут! – фыркнула Нинка.
   – Завтра в Тавельцево съезжу, – сказал он, вставая. – Сегодня меня на работу вызывают, не успею. А у бабушки что? С сестрой не ссорится?
   Таня уже третий месяц гостила во Франции, вскоре должна была вернуться.
   – Да вроде нет, – пожала плечами Нинка. – Мария эта, родственница французская, похоже, милая. Может, мне к ней податься? – Ее глаза загорелись от неожиданно пришедшей мысли. – А что, Вань? Чем тут между родителями метаться, так лучше во Францию к бабке двоюродной смыться!
   – Да-а, насчет взросления твоего я погорячился! – засмеялся Иван. – Хотя идея вполне разумная. Насколько я себе представляю Европу, там тебе пожить полезно будет. Хоть, может, сама за себя отвечать научишься.
   Уже стоя у двери, он последний раз обвел взглядом комнату. Как жаль, что распалась чистая и ясная жизнь, которой все здесь было пронизано! Собственной жизни ему было жалко меньше, чем той, которая так размеренно шла в доме в Ермолаевском переулке и размеренностью своею с детства держала его на плаву. Когда-то он думал: если бы у него были дети, расти бы им здесь, в этих стенах… А теперь в молчании родных стен было что-то могильное.
   – Поезжай во Францию, Нинка, – сказал Иван.
   И вышел из комнаты.
   Если состояние стен, в которых он вырос, было вопросом неопределенно-возвышенным, то собственный квартирный вопрос выглядел в Ивановых глазах вполне определенным и насущным.
   Жить ему было негде. То есть, конечно, можно было сказать Марине, чтобы она освободила его жилплощадь. Можно было снять ей квартиру и поставить ее перед тем фактом, что он перевозит туда ее вещи. Все это можно было сделать, но… Но нельзя. Не мог он всего этого сделать! Этому противилась вся его природа, и он злился на себя, на свою эту природу, потому что понимал, что ведет себя как полный идиот.
   Он ничего не был Марине должен. Она была взрослым человеком, она не была ни беспомощной, ни больной. Почему же он испытывал перед нею такой жгучий стыд, будто обманул ребенка? Иван не понимал. Но и жить с ней не мог. Такая вот глупая ситуация, тупиковости которой он не сумел бы объяснить никому, но и выхода из которой не видел тоже.
   Ну да, впрочем, нельзя было сказать, что он думает об этом слишком много. На способность к логическому мышлению Иван никогда не жаловался, поэтому собственное житейское положение давно уже было им проанализировано. И вывод из этого анализа он сделал единственно возможный: ему остается только ожидать, что предпримет сама Марина, как она решит себя повести.
   Он считал такое свое поведение признаком безволия. Но для себя ничего другого придумать не мог.
   То, что в этой ситуации ничего для себя не придумывает Марина, – это Ивана злило. Ну хорошо, муж у тебя оказался какой-то ненормальный: уехал в экспедицию – не простился, вернулся – не показался, взял отпуск, на работу не ходит, живет по знакомым, теперь вот на даче у сестры собирается пожить… Глупо он себя ведет, твой кратковременный супруг, кто бы спорил! Но сама-то ты почему ведешь себя так, будто ничего не происходит?
   Андрей Мартинов, в квартире которого Иван жил несколько недель, пока тот ездил с семьей в отпуск, сказал однажды, что Марина держится так безмятежно, будто ничего особенного в ее жизни и не случилось: работает, общается с коллегами, недавно вот день рожденья завлаба отмечали, она помогала стол накрывать, за столом потом шутила, произносила тосты… Скоро у нее защита диссертации.
   «Бред какой-то!» – сердито думал Иван.
   Но сердиться оставалось только на самого себя.
   Он понимал, что долго все это продолжаться не может, а потому даже обрадовался, когда сегодня утром ему позвонил завлаб и попросил раньше срока выйти из отпуска. Во-первых, этот звонок наверняка означал, что возникла какая-то срочная работа, и это было хорошо, потому что отдыхать Ивану надоело. А во-вторых, его появление в институте давало естественную возможность объясниться наконец с Мариной.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 [24] 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация