А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Игры сердца" (страница 16)

   – Ладно, – сказал он. – Хочешь рискнуть – рискнем.
   Хочет ли рискнуть он сам, отправляясь в поход с такой спутницей, Даня не уточнил. Он присел перед Нелькой и защелкнул крепления на ее лыжах.

   Глава 9

   – Широка страна моя родная. Много в ней лесов, полей и рек, – заметил Даня.
   Лесов между Чудцевом и Тавельцевом как раз не было. А вот поля тянулись просто бесконечные. Или это были луга? Но что бы это ни было, а преодоление бескрайней снежной целины, даже притом что Даня прокладывал лыжню, вымотало Нельку так, что перед глазами у нее плясали блестящие мушки. Она изо всех сил старалась, чтобы Даня не заметил, как сильно она устала.
   Но он заметил, конечно.
   – Садись, Нель, – сказал он.
   – Куда?
   Нельке показалось, что вместо вопроса из ее рта вырвался какой-то жалобный писк.
   – На ветки. Их хоть и мало, но пять минут отдохнуть – хватит.
   Говоря это, Даня ломал голые ветки кустов, росших у маленькой заледеневшей речки, к которой они как раз подошли.
   – Может, не надо? – спросила Нелька. – Мы, может, скоро уже дойдем?
   – Мы уже почти дошли, – сказал он. – Вон твое Тавельцево, за рекой. Но отдохнуть тебе все-таки надо прямо сейчас. Пройдешь еще немного, и поздно будет. А доставка на историческую родину твоего трупа не входит в мои планы.
   Нелька поневоле хихикнула – очень уж смешно он это сказал – и, отстегнув лыжи, с удовольствием уселась на ветки. Даня стоял перед нею, опираясь на лыжные палки. По его виду не было похоже, чтобы он хоть капельку устал.
   «Представляю, что он обо мне думает, – потихоньку вздохнула Нелька. – Сто раз уже, наверное, пожалел, что со мной связался».
   Впрочем, догадаться, что думает Даня, было невозможно; это она уже поняла. А вслух он не говорил ничего. Ну да, правда, и молчать с ним было так же легко, как разговаривать.
   Они молчали над замерзшей рекой. С другого берега спускались к самому льду кусты. В кустах угадывалась дорожка – сейчас, зимой, и не дорожка даже, а лишь просвет между ветками.
   – Дань… – вдруг сообразила Нелька. – Так это же наш сад! То есть не наш, а… В общем, тот самый сад! Он большой и прямо к реке спускается. Ну точно, это он! А в саду дом стоит. – Она вскочила с веток, даже на цыпочки привстала, даже подпрыгнула. И завопила: – Есть дом, есть!
   Нелька и сама не понимала, чему уж так сильно обрадовалась. Она в самом деле забыла тавельцевский дом почти напрочь. Столько всего интересного происходило в ее жизни, и что ей было вспоминать какие-то деревья и кусты, какой-то старый дом, пусть и не по-деревенски просторный, и полный таинственных звуков – именно таким его сохранила цепкая Нелькина память…
   – Его шифером перекрыли, – вглядываясь в смутные очертания дома, проговорила она. – А была такая красивая крыша! Много-много тоненьких дощечек, я забыла, как они называются.
   – Дранка, – сказал Даня. – Ну что, пойдем?
   Нелька снова надела лыжи, и они перешли через реку, потом поднялись от берега по склону и пошли по той самой, еле угадывающейся между деревьями и кустами тропинке через сад.
   Даже сейчас, зимой, было видно, как сильно он запущен. Нельке стало грустно, хотя, казалось бы, что за дело ей до чужого сада, о котором она и думать забыла?
   Было всего три часа дня, но уже начинало смеркаться. Дом виднелся в глубине сада темными загадочными очертаниями.
   – Не похоже, что здесь кто-то живет, – сказал Даня. – Или это летний дом?
   – Да нет, не летний, мы весь год жили, – вспомнила Нелька. – Топили углем, то есть Таня топила. И было очень тепло.
   – Ну да, здесь котельная, – заметил Даня. – Вон она сбоку пристроена. Но никаких признаков жизни не наблюдается.
   Никаких признаков жизни они не заметили и вблизи, когда подошли к самому дому. Нельке почему-то стало страшно смотреть в безнадежную тьму его окон…
   – Пойдем обратно, Дань, а? – жалобно сказала она. – Как на кладбище здесь…
   Только сейчас Нелька вдруг поняла, что значили его слова о том, что с сердцем не играют. Пока шли через луга, она, несмотря даже на усталость, много чего успела напридумывать – что почувствует, когда увидит этот дом, как представит себе жасмин цветущим, стоя возле голых кустов… А в действительности все оказалось совсем иначе – резко, сильно, как-то… пронзительно. И непонятно. Как голые ветки деревьев, которые перечерчивали быстро темнеющее небо ничего не значащими сплетениями линий.
   Даня бросил на нее быстрый взгляд и не стал спорить.
   – Сейчас обратно пойдем, – сказал он. – Только отдохнем все-таки. Ты же еле дышишь, Нель.
   Он как-то углядел неподалеку от дома лавочку, очистил ее от снега, в котором она утопала почти полностью, усадил на нее Нельку и сам сел рядом.
   – Не холодно тебе? – спросил он.
   Нелька покачала головой, и он больше ничего не стал спрашивать.
   Они сидели в молчании ровно до той минуты, пока ей в самом деле не стало холодно. В ту самую минуту Даня встал и сказал:
   – Все. Пойдем.
   Обратно к реке шли через сад тоже в молчании. Темнело так быстро, что с каждым шагом тропинка с лыжней виднелась между деревьями и кустами все менее отчетливо.
   – Дурак я, – с досадой произнес Даня. – Затеял прогулочку! Будто лето на дворе.
   – Но я же… тоже… хотела, чтобы мы… – тяжело дыша от лыжного хода, проговорила Нелька.
   И, не успев договорить, почувствовала, как ее левая нога съезжает с лыжни, проваливается куда-то, и в ту же секунду – как по этой ноге снизу вверх всю ее пронизывает острая боль.
   От боли Нелька мгновенно потеряла способность что-либо соображать. Вместо того чтобы опереться на палки, она вскрикнула и бестолково взмахнула руками. Палки сразу же разлетелись в стороны, и она шлепнулась в снег, неловко подвернув ногу.
   Что было дальше – как Даня вытаскивал ее из снега, как снимал с нее лыжи, осматривал ее лодыжку, – Нелька видела уже смутно: мешали слезы, которые от боли лились по щекам неостановимо.
   – Ну все, все… – приговаривал Даня. – Вывиха нет, ничего страшного. Обычное растяжение.
   – Откуда ты знаешь? – в последний раз всхлипнула она.
   От его слов о том, что вывиха нет, ей стало как-то полегче. Нелька и не думала, что она такая внушаемая!
   – А что тут знать? Не ты первая ногу потянула, – сказал Даня; похоже, ему было Нельку ни капельки не жалко. – Надо ее быстро в холод. И не дрыгать ею хоть пару часов.
   – Я не дрыгаю… – пробормотала Нелька. – А холод кругом и так.
   Лыжа, которой она соступила с тропинки, валялась рядом сломанная. Как только Нелька встала, держась за Даню, и попыталась наступить на растянутую ногу, боль ее сразу же пронзила такая, что она снова вскрикнула.
   – Придется возвращаться, – сказал Даня.
   – Куда? – испугалась Нелька.
   При мысли о том, чтобы пройти пять километров обратно в Чудцево, у нее в глазах потемнело не меньше, чем от растяжения связок.
   – В твой дом, – ответил он.
   – Как в дом? – не поняла она. – А что мы там скажем?
   – А кому ты собираешься что-то говорить? Он, по всему видно, пустой. Пойдем. Давай-ка вот так…
   Он воткнул палки в снег, но лыжи не снял, а взял Нельку на руки и заскользил по лыжне обратно, к темному дому.

   Глава 10

   – Дань, я и сама не понимаю, что со мной такое…
   Березовые головешки дышали золотыми и багровыми огнями, освещая нутро камина, которое всего полчаса назад казалось Нельке мрачным, как темная пещера. Это пугающее ощущение исчезло сразу же, как только Даня принес с улицы дрова и растопил камин.
   – Да ничего особенного с тобой, – пожал плечами он. – Сиди спокойно – через пару часов все пройдет.
   Нелькина нога была вытянута вперед и лежала в большом медном тазу, который стоял перед нею на низкой табуретке. Она даже узнала этот таз – Таня варила в нем варенье, но, уезжая из Тавельцева, с собой его не взяла. И понятно почему: грустно было бы варить варенье на жаркой и склочной коммунальной кухне, вспоминая, как делала это в прохладном летнем саду…
   Даня нашел медный таз в кладовке, наколол в него льда и велел Нельке держать в нем ступню. Ступня мерзла, а щеки горели от каминного жара, и оттого, что жар и холод соединялись в ней, Нелька чувствовала себя каким-то странным существом вроде русалки.
   – Я не про ногу говорю, – помотала головой она. – А вообще про все.
   – Про что именно – все?
   – Ну, я же все сама для себя делаю. Мы с Таней всегда все сами для себя делали, я же привыкла. А тут вдруг… Просто непонятно, что со мной творится!
   – Ничего с тобой не творится.
   Отблески каминного огня мерцали в Даниных глазах, и от этого в его глаза можно было смотреть так же бесконечно, как в огонь.
   – Как же ничего? Я же все время что-нибудь неловкое делаю! Что-нибудь такое… обременительное. То ночевать мне негде, то нога вот теперь… Почему так, а?
   Она только здесь, в доме, осознала эту странность: что ни с того ни с сего стала вести себя так, словно жизнь до сих пор не говорила ей, что надеяться надо только на себя, и словно сама она с этим не соглашалась. Нелька заметила, что эта странность произошла с нею, когда Даня оказался рядом. Потому она и подумала, что он может знать ее причину, и спросила его об этом.
   – Это ничего. – Огонь в его глазах то вспыхивал, то становился тайным, глубоким. Эти перемены были как-то связаны не с каминным пламенем даже, а с его улыбкой. Но как связаны, Нелька не понимала. – Это неважно.
   – А что важно, Дань? – спросила она.
   Он засмеялся.
   – Хороший вопрос! Думаешь, кто-то знает на него ответ?
   – Думаю! Думаю, ты знаешь, – выпалила Нелька.
   – Не понимаю, с чего ты это взяла, – пожал плечами Даня. – Из всех твоих знакомых я самый обычный человек.
   – Это тебе… неприятно? – осторожно спросила она.
   – Да нет. Богема ваша меня раздражает до… До растерянности!
   – Почему до растерянности? – не поняла она.
   Что богема, к которой она себя с недавних пор причисляла, может раздражать – это Нелька понимала. Ее знакомые художники раздражали многих. Хотя бы тем, что одевались не по-человечески, то есть не так, как положено; у большинства из них даже костюма не было ни одного.
   Но вряд ли Даню могло раздражать именно это – он и сам сидел сейчас в таком же свитере, как у Хемингуэя на портрете с трубкой, и Нельке трудно было представить его при галстуке… Тогда что же вызывало у него раздражение в богеме, да еще до растерянности?
   – Потому что очень сильное во всем преувеличение, – сказал он. – Показухи много, хеппенинг постоянный – это и раздражает. Но, с другой стороны, как подумаешь: а если не это, то что? У остальных – что? Энтузиазм по поводу освоения целины? Я его не испытываю. Но и крестить в пруду «Автопортрет в семейных трусах» или хоровод водить на перекрестке – ну не ребенок же я, чтобы этим заниматься!
   – Какой хоровод? – заинтересовалась Нелька.
   – Да недавно компанию вашу встретил. Все те же, что портрет крестили. Шли к Панкову в мастерскую, а по дороге взялись за руки у Кировских Ворот и «Каравай-каравай» стали петь. Ну глупо же это! А альтернативы между тем нет.
   Насчет альтернативы Нелька не поняла. А хоровод у Кировских Ворот – это, наверное, очень было здорово! Она хихикнула, представив, как смотрели на это действо прохожие. Даня покосился на нее. Ей показалось, что он вздохнул.
   – Я не над тобой! – поспешно сказала Нелька. – Я просто так смеюсь. – И призналась: – Это же весело, наверное, было – «Каравай» у Кировских Ворот…
   – Не оправдывайся, – улыбнулся Даня. – Ты, Нелька, красивая очень – имеешь право на вечный фейерверк.
   – Ну, я же вечно красивой не буду, – заметила она.
   Даня расхохотался так, будто она прошлась по комнате колесом или проделала еще какой-нибудь цирковой трюк.
   – Когда ты что-то изрекаешь с мудрым видом – это впечатляет, – сказал он, утирая слезы, которые от смеха выступили у него на глазах. И добавил, глядя на Нельку прямым веселым взглядом: – Будешь ты, Нель, красивой, будешь. Вечно!
   Невозможно было не рассмеяться в ответ этому его веселому провидческому тону. Нелька и рассмеялась.
   – Давай лучше ногу твою посмотрим, – сказал Даня. – Ну вот, опухоль спала. Теперь забинтовать надо потуже.
   Чем он собирается бинтовать ее лодыжку, Нелька спрашивать не стала. После того как он вынул стекло в окне на первом этаже дома, и открыл входную дверь изнутри, и растопил камин, и нашел этот тазик для Нелькиной ноги, задавать подобные вопросы было бы просто глупо.
   Даня вышел из комнаты. Нельке сразу стало одиноко и почти страшно. Все-таки это был не просто дом… Забыть-то она его почти забыла, но ее детство отзывалось в этих стенах, и воспоминания обступали ее здесь так зримо, так физически ощутимо, что от этого стало бы не по себе и человеку с менее развитым воображением, чем у нее.
   Вот здесь, у этого камина, они сидели с Таней в тот вечер, когда умерла мама. Нельке было всего три года, но она помнила это очень ясно. То есть не события даже помнила, а вот этот камин, Танин взгляд, и как дрожали в глазах сестры то ли слезы, то ли отблески пламени, то ли мысли о том, как они будут жить дальше. И тени плясали на темных стенах, на высоком деревянном потолке так же тревожно, как Танины мысли и слезы…
   Теперь Нелька, конечно, оглядывала все здесь совсем другим взглядом, взрослым и отстраненным. Но достаточно было любого взгляда на эту комнату, чтобы почувствовать ее необычность. Этот дом явно строился не как простая деревенская избушка. Да, Таня что-то такое и говорила, кажется, что папа купил его у какого-то инженера, а у того он чудом уцелел после революции, а строил его еще отец этого инженера в качестве зимней дачи…
   До сих пор, целый век спустя, все здесь дышало особенной жизнью. Осмысленной, одухотворенной – Таня точно сказала бы об этом именно так.
   Стены в комнате были обиты темными деревянными панелями, высокий потолок тоже был обшит деревом, но так, что видны оставались массивные перекрытия, украшенные резными узорами. Комната была такая просторная, что хоть танцуй в ней, но при этом сидеть у камина было уютно, как в ракушке. Какой-то секрет пространства знал инженер, который этот дом строил! А может, дело было не в строительном секрете, а как раз в воспоминаниях, которые обступили Нельку в этих стенах? Или не в воспоминаниях, а в том, что происходило с нею сейчас? Она не знала.
   Сейчас, впрочем, ничего особенного не происходило. Даня вернулся в комнату, держа в руках пеструю ситцевую простыню.
   – В шкафу нашел, – сказал он. – Драная, но чистая. Как раз то, что нужно.
   Даня разорвал простыню на широкие полосы и связал их между собой.
   – Вытаскивай ногу изо льда, – сказал он, подходя к Нельке. – Не отморозила еще?
   – Не-а, – покачала головой она. И опасливо спросила: – Больно будет?
   – Не будет, – ответил он, и Нелька сразу успокоилась.
   Даня убрал таз с подтаявшим льдом с низкой табуретки, сел на эту табуретку сам и положил Нелькину ногу к себе на колено. Пальцы у него были длинные, но не казались тонкими из-за широких суставов. Очень выразительные были у него руки – странно, что она только сейчас это заметила, с ее-то цепким взглядом!
   Нелька смотрела на его руки как завороженная. Было что-то необъяснимое в том, как он коснулся ее лодыжки, ступни. От его прикосновения по всему ее телу прошла очень сильная волна.
   – Ой, щекотно же! – воскликнула она.
   И, только уже воскликнув, поняла, что щекотка здесь совершенно ни при чем. То, что было в его прикосновении, в горячем дыхании его рук, не относилось к чувствам, которые имеют простое физическое объяснение.
   – Даня… – растерянно проговорила Нелька.
   – Что? – не поднимая глаз, спросил он.
   – Я…
   Она не знала, что сказать.
   Он наклонился и поцеловал ее лодыжку. От этого волна, которая и прежде была сильной, окатила Нельку так, что у нее перехватило дыхание.
   Она бестолково хватала воздух ртом, как выброшенная из воды рыба.
   Но тут Даня поцеловал ее колено, и дышать она перестала. И нисколько ее это не испугало! Так хорошо было плыть в безвоздушном пространстве, не чувствуя ничего, кроме его поцелуев…
   Когда Нелька открыла глаза, он целовал ее уже в губы, стоя на коленях рядом со скамеечкой, на которой она сидела. Губы его пахли древесной корой – точно так пахло в саду, через который они шли сегодня к дому. Нелька поскорее закрыла глаза снова: она боялась смотреть в его глаза, которые приблизились теперь к ее лицу всей своей глубиной, удалым своим блеском…
   – Даня, ты что?… – прошептала Нелька, когда закончился этот необыкновенный поцелуй.
   Ей показалось, что ее шепот прозвучал громко, как крик. Она и сама не знала, зачем это спросила. Что – ты что? Зачем целуешь? Зачем глаза так близко? Дурацкий вопрос!
   На него этот вопрос подействовал как ведро холодной воды. Он отстранился, закрыл глаза. А когда через мгновенье открыл, то они были уже совсем не такие, как во время поцелуя.
   «Как жалко!» – успела подумать Нелька.
   Она чуть не произнесла это вслух, но произнести все-таки не успела.
   – Сейчас перебинтую, – сказал Даня.
   Его голос звучал так спокойно, как будто и не было ничего – ни поцелуев, ни тревожного блеска глаз… И когда он снова коснулся Нелькиной лодыжки, руки его уже не пылали жарче углей в камине.
   Ногу он перебинтовал так быстро и ловко, как будто занимался этим всю жизнь. А может, и занимался – Нелька ведь ничего о его жизни не знала… Ей казалось сейчас, что в Даниной жизни было все.
   – Пойдем? – глядя не на него, а на свою забинтованную ногу, робко спросила она.
   – Придется еще посидеть, – ответил он. – Час как минимум.
   – Так давай посидим! – обрадовалась она.
   Ей вдруг показалось, что сейчас он снова… Но прежде чем она успела представить, что «снова», прежде чем почувствовала из-за этого жар в щеках, – Даня сказал:
   – Ты посиди, а я прогуляюсь.
   И вышел из комнаты.
   Этого она совсем не ожидала. Ей казалось, они сейчас будут сидеть с Даней вдвоем у камина, и догорающие угли будут освещать его лицо бесконечно меняющимися отблесками, а она будет угадывать, что эти отблески означают и что означают переменчивые его взгляды… А он взял и ушел!
   Это было не то что обидно, но так невыносимо грустно, что Нелька не выдержала и заплакала. Она не ожидала этого от себя – слезы полились без всякой ее воли. Она размазывала их по лицу, судорожно всхлипывала, словно пыталась их проглотить, и торопливо вытирала ладонями щеки и губы, по которым они бежали неостановимо.
   «Дура слезливая! – думала Нелька со злостью на себя. – Сейчас он вернется и что подумает?»
   Но ничего со своими глупыми слезами сделать не могла.
   Неизвестно, что Даня подумал, но, войдя, он оказался рядом с нею так быстро, как будто перелетел через комнату.
   – Нелька! – воскликнул он. – Ты почему плачешь? Больно, да? Сильно ногу стянул? Давай разбинтую!
   – Н-не надо… – всхлипнула она. – Я… ничего… Я не потому…
   Даня сел на скамеечку и посадил ее к себе на колени. Он сделал это так просто, как будто ничего более естественного, чем держать Нельку на руках, гладя и прижимая к своему плечу ее голову, и сделать было невозможно.
   – Все, все, не плачь, – приговаривал он при этом. – Я понял, понял… Все хорошо будет…
   Что он понял, что значит хорошо, – этого Нелька не понимала совсем. Ничего она не понимала в этом человеке, таком переменчивом и таком неизменном! И что значат его перемены, и в чем заключается его неизменность – этого она не понимала тоже. Но все, что он говорил, сразу же становилось для нее таким незыблемым, как будто не словами было, а… Надписями на скрижалях, вот чем! Что такое скрижали, Нелька хоть и слышала где-то, но позабыла, однако в самом этом слове слышалось ей что-то вот именно незыблемое, и то же слышалось ей в каждом Данином слове…
   – Попробуй на ногу наступить, – сказал он, осторожно опуская Нельку на пол.
   «Не надо!» – чуть не воскликнула она.
   Ей совсем не хотелось наступать на ногу – ей хотелось все сидеть и сидеть у него на руках.
   Но признаться ему в этом было, конечно, невозможно. Надо же как-то выбираться из этого дома, надо ехать в город, и не на руках же ему тащить ее всю дорогу…
   Нелька поставила ногу на пол, помедлила, потом наступила посильнее.
   – Все хорошо уже, – сказала она. – Пойдем.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 [16] 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация