А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Игры сердца" (страница 12)

   Глава 3

   Ноябрь на подходе к декабрю – хуже времени в Москве не бывает.
   Почему – каждому понятно. Световой день, приближающийся по длительности к одному часу, слякоть, промозглый воздух, мокрый снег… Иван возвращался домой и думал, что как только войдет в квартиру, то сразу же включит весь свет – и в кухне, и в комнате, и в прихожей – и не будет выключать до ночи.
   Но включать весь свет самостоятельно ему не пришлось. Еще подъезжая к дому, он увидел, что его окна на десятом этаже, в кухне и в комнате, ярко сияют. Значит, Марина включила все лампочки в люстре и все светильники в кухне; когда Иван делал ремонт, то разместил их повсюду, в самых неожиданных местах, чтобы повеселее было.
   Он вышел из машины, задрал голову и в очередной раз порадовался тому, что их с Мариной обыкновения совпадают.
   Выйдя из лифта, он уже достал ключи от квартиры – и тут вдруг понял, что ему хочется, чтобы она сама открыла ему дверь. Понять это было так неожиданно для него, что он приостановился даже. Но долго размышлять о такой странности, конечно, не стал, а спрятал ключи в карман и позвонил в дверь.
   Дверь открылась. Марина куталась в его синий банный халат, и нос у нее был немножко опухший. Она и осталась сегодня дома потому, что расшмыгалась с утра. Но когда она увидела его на пороге, то улыбнулась, несмотря на насморк.
   – Ну как ты? – Иван перешагнул порог и поцеловал ее. – Привет.
   – Паршиво. Температура.
   Марина шмыгнула носом так жалобно, что понятно было: очень ей хочется, чтобы он ее пожалел. Ее желание было так наивно в своей очевидности, что Иван улыбнулся. Ему и так было ее жалко – он сам терпеть не мог то противное состояние, которым начинается простуда: кости ломит, в носу щиплет, в горле ноет. Был бы он не он, а какой-нибудь романтический рыцарь – подхватил бы Марину на руки и понес бы в комнату, страстно целуя.
   Но такие жесты казались ему глупыми, да и ей, конечно, тоже. Поэтому он поцеловал ее в красный нос, а заодно быстро провел ладонью по волосам, которые, спутавшись, рассыпались у нее по плечам, зацепились за махровинки халата. Золотое на синем – очень это было красиво.
   Волосы казались горячими, как будто и в них повысилась температура. Но вообще-то они у Марины всегда были такие, Иван давно заметил этот необычный температурный эффект ее волос. А может, это ему казалось.
   – Сильно голодный? – спросила она. – А то суп не доварился еще.
   Так всегда беспокоилась Таня – что ему придется пять минут подождать обеда. И неожиданно было, что Марина тоже об этом беспокоится.
   – Ты суп варишь? – удивился Иван. – У тебя же температура.
   – Но есть-то надо, – пожала плечами она.
   Вообще-то с тех пор, как Марина стала жить у него, обед бывал всегда. Но то, что она приготовила поесть и сегодня, с температурой, тронуло его. Она заболела впервые после того, как вошла в его дом. Как странно! Ивану казалось, что они живут вместе уже очень долго, а оказывается, это время было таким коротким, что они и поболеть даже друг при друге еще не успели.
   – Ложись, – сказал он. – Иди, Марин, иди. Доварится суп – я тебя позову.
   Дверь в комнату была открыта, и он видел, как Марина ложится на диван, укрывается пледом. В квартире было тепло, но ее знобило, наверное.
   Все это действительно выглядело так, будто она была здесь всегда. Хотя она жила с ним всего три месяца и даже вещей своих сюда почти не привезла. И в этом тоже заключался ее такт, и это нравилось ему, как и все в ней ему нравилось.
   Когда возвращались из байкальской экспедиции, в Иркутске была низкая облачность, вылет задержали на пять часов, и в Домодедово прилетели ночью, усталые и сонные. Получали багаж, выносили к машинам бочонки с байкальским омулем – лучший подарок родным и близким… Во всей этой обычной суете возвращения Иван потерял Марину из виду и даже как-то забыл о ней. А когда вспомнил и огляделся, то увидел, что она садится в машину.
   «Встретил ее кто-нибудь, что ли?» – подумал он.
   Он ведь так и не знал, есть ли у нее муж: ее об этом расспрашивать было бы странно, да и Андрея не хотелось. Поэтому теперь Иван на минуту замешкался: вдруг это муж ее и встречает, хорош же он будет, останавливая ее. Но присмотревшись, он понял, что машина – просто такси и что Марина садится в нее одна.
   Он едва успел открыть дверцу – такси уже оъезжало от стоянки.
   Марина сидела сзади и молча смотрела на него.
   – Подожди, – сказал Иван. – Сейчас вещи принесу.
   И через пять минут, сев рядом с нею, назвал водителю свой адрес. Марина так и не произнесла ни слова. Только когда, уже у подъезда, доставая из багажника ее и свой рюкзаки, он спросил словно бы мимоходом: «Ты должна кого-то предупредить, что останешься у меня?» – она ответила:
   – Нет. А ты уверен, что тебе это надо?
   Что «это», она не объяснила, но он понял и так.
   – Уверен, – сказал Иван.
   И с тех пор она выходила из его дома только на работу. Он даже не очень понял, откуда появился в его квартире тот минимум вещей, который был ей необходим для повседневной жизни. Может, в рюкзаке у нее все это лежало, с Байкала еще; сама она не говорила, а он не спрашивал.
   И вот она простудилась, лежала под пледом на диване, шмыгала носом, говорила жалобным голосом, и все это было ему очень приятно.
   Иван попробовал кипящий на маленьком огне рисовый суп, решил, что он уже готов, выключил огонь и налил суп в две глиняные миски. Глубоких тарелок у его и не было даже: из мисок ничего не проливалось, их удобно было носить по всей квартире, да и суп он ел дома крайне редко.
   – Ну вот, – сказал Иван, входя в комнату с мисками в руках, – суп готов, спасибо.
   – Рано благодаришь. – Марина села на диване. – Еще же не попробовал. Невкусно, может.
   – У тебя все вкусно. Сейчас хлеб принесу.
   Он поставил миски на журнальный столик.
   – Там котлеты на сковородке, – сказала Марина. – С гречкой. Ты включи пока огонь, пусть подогреваются.
   – Котлеты? – удивился он. – А я не заметил.
   – Сковородку на плите не заметил? – удивилась уже она. – Рядом с кастрюлей.
   – Я думал, она пустая. Думал, с завтрака стоит.
   – Так завтрак же когда еще был, чего ж бы ей пустой стоять. – Марина улыбнулась и поморщилась: наверное, в носу сразу засвербело. – Ну что ты тарелки носишь, Ванюша? Я бы и на кухню пришла.
   – Сиди уж, болезная, – сказал Иван. – Ешь суп, пока горячий.
   Видно было, что ей приятны его заботы. Она завернула ноги в плед, взяла со столика миску и стала есть суп, аккуратно держа миску у рта. Вместе с хлебом Иван принес чеснок, она принялась отнекиваться:
   – Ой, я не буду!
   И он, конечно, сразу понял, почему: запаха стесняется. Он заставил Марину поесть чеснока, но она все равно старательно заела его супом, а потом, когда уже пили чай, еще и зажевала лимонной коркой.
   С работы он сегодня вернулся поздно, поэтому пора было уже и спать. Иван разложил диван, постелил. Марина в это время была в ванной, а когда вернулась оттуда, то выглядела в кружевной ночной сорочке такой свежей и даже бодрой, как будто и не была больна. Щеки у нее, правда, алели простудным румянцем, но и такой, болезненный румянец очень ей шел.
   Иван собирался еще почитать перед сном, но вид румяной Марины в белых кружевах показался ему таким соблазнительным, что он отложил книгу.
   Она хотела выключить торшер, но он не дал и долго любовался ею – и до, и во время, и после близости. Неяркий свет, которого Иван вообще-то не любил, сейчас, когда такой свет падал на голую Марину, возбуждал его и будоражил.
   – Знобит тебя, – сказал он, укрывая ее до самого подбородка уже совсем после всего, уже без света. – Дрожишь.
   – А сама не знаю!
   Она засмеялась. Ее смех прозвучал в темноте ласково и маняще.
   – Что не знаешь? – не понял Иван.
   – Не знаю, от чего дрожу. То ли от озноба, то ли от тебя.
   Он притянул ее к себе под бок и сказал:
   – Выходи за меня замуж, Марина.

   Глава 4

   Как гудела под крышей вьюга, как старалась нагнать тоску неизбывную!
   Нелли давно, с самого детства, знала за собой эту слабость: она боялась в природе всего, от чего сердце может сжаться тоскою. И не любила поэтому ничего такого, что считалось необходимым любить творческой личности, – ни одиночества в деревенском доме, ни тихого осеннего дождика, ни воя вьюги под крышей…
   Выходить на улицу не было ни малейшего желания. Она и не выходила, даже обнаружив, что в доме не осталось ни кусочка халвы. Хлеба и молока могло не быть, вообще никакой еды, этого Нелли и не заметила бы, но отсутствие халвы приводило ее в уныние не меньше, чем вьюга.
   Оля, племянница, смеялась над таким ее пристрастием и говорила, что в какой-нибудь из прошлых жизней Нелличка, наверное, была наложницей в гареме турецкого султана. Конечно, если судить по всему ее характеру, то в это невозможно поверить, но пристрастие к халве откуда-то взялось же.
   Нелли сидела на ковре в мастерской – и правда как восточная женщина, – смотрела в мутное от снега окно под потолком и думала о том, что ей шестьдесят лет, жизнь прошла глупо и бездарно, и понятно, почему это так, но и что теперь с того, что понятно?
   – Тоскуешь, ма? – услышала она.
   Ванька стоял на пороге комнаты. Нелли не слышала, как он вошел. Снизу, с пола, он казался очень высоким, хотя роста был обычного. Его глаза блестели в полумраке, как в небе, – ясным звездным блеском.
   Он поднял руку, включил верхний свет и сказал:
   – В темноте сидишь. Вьюги боишься. И халва у тебя кончилась.
   – Откуда ты про халву знаешь?
   Нелли улыбнулась. Вообще-то она не удивлялась, что он знает такие вещи. Такая у него была природа. Наверное, с самого рождения или даже еще до рождения.
   – Так ведь неприятности обычно не происходят по отдельности, – объяснил он. – Раз вьюга началась, значит, халва кончилась. С вьюгой ничего поделать не могу, а халву я принес. Фисташковую – сойдет?
   – Более чем. Спасибо, Ванька!
   Ей стало весело. Ну, может, не весело, но радостно. Она радовалась, когда видела сына, и ей казалось, что все должны радоваться, видя его. Может, это происходило оттого, что Нелли видела Ваньку не очень часто, но все-таки ей казалось странным, что в его Институте океанологии, или в экспедиции, или в кругу его друзей, или где-нибудь еще, где он бывает, все считают его появление само собой разумеющимся.
   Для Нелли Ванькино появление всегда было каким-то особенным событием, хотя объяснить это логически она не могла. Он входил в комнату – и она радовалась. А если она входила в комнату, где он был среди других людей, среди какого угодно количества людей, то она сразу, в первое же мгновенье видела не кого-то, а его.
   – Вставай, – сказал Ванька. – Что ты на полу сидишь? Какой-то еврейский траур, ей-богу.
   – Почему еврейский траур? – вздрогнула Нелли.
   – Ну, я где-то читал, что у евреев, если кто умер, то положено семь дней на полу сидеть и плакать.
   – А!.. – Нелли улыбнулась. – Да нет, с чего вдруг траур? Просто вьюга тоску нагнала.
   Она встала с ковра, принесла большое медное блюдо с эмалевыми узорами. Ванька же, кстати, это блюдо и привез ей из какой-то африканской страны, куда заходило во время экспедиции его исследовательское судно.
   Халва была свежая, в ней зеленели фисташковые зернышки.
   – И где ты ее нашел? – Нелли разглядывала рассыпчатый срез халвы и чувствовала самое настоящее умиротворение. – Я такую только в Стамбуле ела. – Она облизала сладкие пальцы. – Наверное, мне и правда надо было жить в гареме. Во дворце Топкапы, который в Стамбуле, знаешь? – прекрасные условия. Я, помню, когда в тамошний музей попала, то сразу поняла: каждая разумная женщина должна мечтать в своей жизни только об одном – быть женой, неважно которой по номеру, или хотя бы наложницей у султана Османской империи. Все для тебя устроено, ни о чем заботиться не надо, фрукты ешь да цацки дареные примеряй. Даже водопровод с ватерклозетом в наличии. А в Европе в те дикие времена дерьмо по улицам текло, между прочим, и на жителя Парижа приходилось в день полтора литра воды.
   – Может быть, – улыбнулся Ванька. – Но я тебя, ма, в этом качестве все равно представляю с трудом. Ты – и наслаждаешься жизнью оттого, что ешь фрукты и примеряешь дареные цацки? Думаю, день на третий ты бы заскучала. Если не к вечеру первого дня.
   – Да уж это не ходи к гадалке, – засмеялась Нелли. – Ну так меня и разумной женщиной не назовешь.
   – А на меня Стамбул тоску нагнал необъяснимую, – сказал он. – Мы в Атлантику шли, и вот входим в Босфор. Май, утро раннее, небо ясное, море синее, по нему лодки рыбацкие плывут под белыми парусами – всё как на картинке. А напротив, на весь берег – огромный этот город. Прямо передо мной… И такая взяла меня тоска, вот как тебя от вьюги. Не могу я понять, в чем тут дело! Какая-то непонятная тяжелая громада, отдельная жизнь, мне совершенно чуждая. И от этого чувство своей ненужности такое, что хоть в воду головой. Я, знаешь… – Он улыбнулся, вспомнив. – Знаешь что представил? Что не на «Келдыше» в Босфор вхожу, а на каком-нибудь эсминце русской эскадры, которая из Севастополя от Красной Армии успела уйти. И вот смотрю я с палубы эсминца на эти мечети, минареты, мосты, на всю эту восточную красоту – правда же красоту! – и понимаю, что это теперь будет моя жизнь, и другой жизни у меня уже не будет никогда… Очень я хорошо понимаю, как при этом можно пистолет из кобуры достать и, не сходя на берег, застрелиться.
   – Это просто твое воображение, Ванька, – сказала Нелли. – Чересчур оно у тебя живое. Хотя, если бы не оно, ты бы и профессию другую выбрал. Я же помню, как ты в двенадцать лет в телевизор влип, когда фильм с подводными съемками Кусто показывали.
   – Ну да, – кивнул он. – Вовремя мне этот фильм попался. А то был бы я сейчас, может, летчиком.
   – Еще этого только не хватало! И без того как представишь, что ты в каком-то ведре в океан опускаешься…
   – Почему в ведре? – обиделся Ванька.
   – Ну, в батискафе.
   – У нас не батискафы. У нас глубоководные аппараты. Единственные в мире, между прочим.
   – Ладно, единственный ты мой. – Нелли провела ладонью по его челке, потом привстала на цыпочки и взъерошила ему макушку. – Пойдем в кухню, поедим. У меня вроде бы сосиски оставались – сварим.
   Челка перечеркивала Ванькин лоб резкими темными линиями, а на макушке волосы у него топорщились вихром. Когда он перед экспедицией стригся коротко, то они дыбились ежиком. Но сейчас стояла зима, в экспедицию он пока не собирался, и этот темный вихор был очень заметен. Когда Неллин взгляд падал на него, то она всегда улыбалась.
   – Не надо сосиски варить, я не голодный, – сказал Ванька.
   – У Тани, что ли, был?
   – Нет. Жена покормила.
   – Чья жена? – не поняла Нелли.
   Ванька расхохотался.
   – Моя, чья еще, не чужая же, – сказал он. – Я женился, ма.
   – Ничего себе! – ахнула она. – Когда это ты успел?
   – А что тут успевать? Дело недолгое.
   – Однако тридцать пять лет тебе на него времени не хватало. Ну, Ванька! – засмеялась она. И обиженно добавила: – Что за партизанство такое? Мог бы хоть на стадии жениховства нас с ней познакомить.
   – Да не было никакого жениховства.
   Нелли показалось, что в его голосе звучат какие-то удивленные нотки. Она насторожилась.
   – Что-то не так? – спросила она. – Тебе, надеюсь, не по залету жениться пришлось?
   – Нет. По обоюдному осмысленному решению.
   – Тогда в чем дело?
   – В каком смысле – в чем?
   – Почему ты растерянный какой-то? – объяснила Нелли. – Или удивленный, не пойму.
   – Да нет, все нормально. Хотя подколесинское желание выскочить в окошко появлялось у меня, конечно. Но это вполне объяснимо: не привык же я жениться.
   – И где ты ее нашел? – спросила Нелли.
   Ванька пожал плечами.
   – Она как-то сама нашлась. Работаем вместе.
   – Что ж ты раньше на ней не женился?
   – Она недавно с Беломорской биостанции к нам в институт перевелась. Биолог она.
   – Значит, любовь со второго взгляда?
   – Почему со второго? – удивился он.
   – А с первого не бывает, по-моему. Первый взгляд невнимательный, с него не влюбишься. Ну, только если специально глазками стреляешь с поисковыми целями, но это явно не твой вариант. Как ее зовут?
   – Марина. Марина Драбатущенко.
   – И что, вы вот прямо расписались? Прямо в загсе? – с любопытством спросила Нелли.
   – Прямо в загсе, – с серьезным видом подтвердил Ванька. Растерянности у него в глазах уже не было, только плясали веселые чертики. – Невеста была в фате, я в смокинге, а на бампер авто я посадил куклу в белом платье.
   – И зря ты смеешься, – улыбнулась Нелли. – Большинству женщин все это действительно необходимо.
   – Но вы же с Таней как-то без этого обошлись. А у меня-то гены ваши, не чужие.
   – Мы с Таней вообще без мужей обошлись, – напомнила Нелли. – Ну, это все неважно! Жену-то хоть покажешь? Или она у тебя засекреченная?
   – Ничего она не засекреченная, – пожал плечами Ванька. – Нормальная она и хорошая.
   – И всё?
   – Этого мало?
   – Немало. Может, даже очень много. Может, единственное, что нужно. Сколько ей лет?
   – Тридцать.
   – Хороший возраст. Не перестарок, но и не девчонка, которой сопли надо вытирать. И профессия человеческая, не художница какая-нибудь.
   Ванька расхохотался.
   – Ну что ты смеешься? – обиделась Нелли. – Думаешь, я превратилась в старую резонерку?
   – Не думаю, ма.
   Глаза его еще смеялись, но улыбка уже сходила с лица – медленно сменялась каким-то непонятным выражением. Это выражение почему-то встревожило Нелли. Но понять почему она не успела.
   – Ладно, ешь халву и не тоскуй, – сказал Ванька. – Мы к тебе на днях придем.
   – Она правда не беременная? – спросила Нелли.
   – Правда. – Он посмотрел удивленно. – Ты так спрашиваешь, как будто это было бы плохо.
   – Нет, конечно, неплохо, даже очень это было бы хорошо… Глупости, Ванька! Не обращай внимания.
   Нелли проводила его до входной двери. Уже на пороге он вдруг спросил:
   – Мам, а та девчонка из Ветлуги… Она у тебя больше не появлялась?
   – Какая девчонка из Ветлуги? – удивилась Нелли.
   – С дурацким именем Северина.
   – Не знаю я никакой Северины из Ветлуги, – пожала плечами Нелли. – Ну, может, и появлялась, у меня кто только не появляется. Может, художник какой приводил. У них же эти Северины – как мухи-поденки. А что, Вань?
   – Да ничего. Мы, наверное, прямо завтра с Мариной к тебе придем. Пока.
   Он поцеловал ее в макушку и вышел. Нелли еще мгновенье постояла под дверью, прислушиваясь к его шагам, потом вернулась в комнату.
   Метель по-прежнему бушевала под крышей, но она уже не обращала внимания на метель.
   «Как странно! – подумала Нелли. – Ведь это хорошо, что он женился. Сколько же ему можно одному, и мы с Таней так этого хотели… А мне почему-то только странно, и больше ничего. Наверное, потому что я его жену еще не видела. Или потому, что у меня самой ничего этого не было никогда? Вот этого – муж-жена-ребенок, простой и ясный мир… И я просто не знаю, как к этому относиться?»
   Но в ту же минуту, как она подумала об этом, Нелли поняла, что это неправда. Да, ничего вот такого, простого и ясного, в ее жизни не сложилось. Но знала она, как к этому относиться. Знала!
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 [12] 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация