А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Очевидец: Избранные стихотворения" (страница 1)

   Семён Липкин
   Очевидец

   Воля

   * * *


Редеют годы, как кустарник,
И только слов незыблем строй.
Не Лжедимитрий – лжеударник
Парил когда-то над Москвой.


Он не шептал Марине Мнишек:
– О Делия, о божество!
Лишь пестрота заборных книжек
Бесила по ночам его.


И в час, когда закон падений
Задуман был на небеси,
Он ждал, как тень, грядущей тени,
Грядущей смуты на Руси.

1931

   Горожанин


Я приехал в деревню.
Это было в июле.
Постучался в харчевню:
– Что вы, черти, заснули!


Отпирает хозяйка,
Злая, заспаны груди,
Полосатая майка, —
Не видали бы люди.


Вот лежу на диване.
Пьют вино молдаване.
Все бабайки да плутни…
Но откуда здесь лютни?


Но откуда здесь флейты?
Но цимбалы откуда?
Не пойму, хоть убей ты,
Деревенского чуда!


То незримые твари
Заиграли на воле —
На тревожной гитаре,
На протяжной виоле.


Кто вызванивал рани
Звуки песен забытых?
Я не знал их названий,
Этих тварей сокрытых,


Вечно стройно-звенящих,
Вечно тайно-манящих,
Но понявших ту низость,
Что несёт наша близость.

1931. Овидиополъ

   Пасмурный день


Здравствуй! С розой сравню тебя, скряга,
С розою сумерек,
И чем больше червей, слаще влага.
Зажмурившись, пьём.
Ты запрятал зарю, что сожжёт
Изнутри тебя!
Пожалей меня: сколько щедрот
Ты таишь, скопидом!
Здравствуй, пасмурный день! Ты похож
На слепую красавицу
Обручённый со смертью, – цветёшь,
Умираешь – в цвету.
За туманом твоим, говорят,
Города-диаманты…
Здравствуй, пасмурный день, будь мне брат,
Позови, я приду.

1933

   Одесса, 1920


Там, где город и море
Обнищали с войной,
Там, где дымные зори
Гаснут в балке степной,


Снова, с насыпью рядом,
Жёсткой зелени брат,
Длинным Дюковским садом
Загорелся закат.


Смотрит житель предместья:
Что теперь его ждёт?
Это весть иль предвестье
Небывалых свобод?


Что сулят ему власти —
И не только ему?
Снова конные части
Скачут к морю в дыму.


Оробевших молочниц
Одноколки – в пыли,
И кошёлки цветочниц
Появились вдали.

1934

   Колея


Эта прелесть мира —
Звон лесного клира,
Ветр, бредущий сиро
Путаной колеёй,


Хрустом подстерегает,
Мокрой листвой пугает,
Оторопью мигает,


Глухо гудит землёй.


Выпрямись, кривое!
Выявись, дурное!
Отзовись, глухое,
Не ходи за мной!

1935. Чернореченск

   * * *


Я нетрудной не дал дани
Городским садам,
Невзлюбил гостеприимной
Зелени кладбищ.
В городе воспоминаний
Мёртвом, но родном,
Мне над морем отблеск дымный
Душу не томил.


Итальянской синей лавой
Вымощенный путь…
Есть такие переулки,
Город есть такой.
Утицы с дурною славой,
Площадь, где при мне
И таинственный, и гулкий
Умирал базар.


Но так долго был неистов
Зазывной язык,
Пели брички колонистов
И стонал слепой,
Цех развешивал игольный
Пёстрый свой товар,
И сортир восьмиугольный
Посреди стоял.


Ты в горах пробил дороги,
Влагу дал земле,
Ты в бетон одел пороги, —
Так скажи, зачем
Сердце бьётся птицей вольной,
Чуть узнал опять
Этот смрад восьмиугольный,
Площадь, рундуки?
Есть печальные прогулки,
Кто их не знавал,
В песнях отзвук есть лукавый,
Будто жизнь сама.
Есть такие переулки,
Город есть такой,
Итальянской синей лавой
Вымощенный путь…

1935

   * * *


Я запах осени вдыхаю,
В её вникаю вечера
И с наслажденьем замечаю,
Что жить пришла моя пора.


Вот жизни альфа и омега —
И оторопь берёт меня:
Бегу, но это призрак бега,
Горю – то видимость огня.

1933

   Мертвец


Не скрипи, моя кровать,
Вместе с окриком протяжным:
О, как тяжко, тяжко спать
В доме десятиэтажном!


Разве в памяти живёт
Окон бедное убранство,
И петровских дней завод,
И пернатых постоянство,


И далёкий шум колёс,
Доходящий до удушья.
И машины песнь пастушья
Разве трогает до слёз?


Смерть-старуха, здесь не жди
Ни любви, ни просветленья:
Злость в обугленной груди,
Неземная ярость тленья.


Я хочу ещё кричать,
В упоении, как дети,
Крылья звуков обрывать…

1933

   Засуха


Всё приму: приморские угодья
И судов купеческую спесь,
Но какому богу плодородья
Элеватор мы воздвигли здесь?


Ибо кони узнают на воле,
Сквозь сиянье, ворона полёт,
Ибо словно перекати-поле —
Пламя в поле, ибо дождь не льёт…


Верь, мой город: скоро ливни хлынут.
Жарких дней не бойся: всё прошло,
И теперь не страшно, что раздвинут
Свод небес, вокруг светлым-светло,
И, пыльцой изрытый, столп низринут
В каждое оконное стекло.

1933

   Перед бурей


Есть рассвета пора,
Не воспетая музою,
И в такие утра
Море пахнет медузою.


В синеве высоты,
Из-за лёгкого облака,
Выступают черты
Неподвижного облика.


Лоб высок, мысль чиста…
Как поверить заранее,
Что стучится в уста
Черной бури дыхание!

1933

   Мать-земля


Там, где складки буераков
Старят землю, мать мою,
Там увидел я семью
Фебролитовых бараков.


Это глиняная сеть
Синих рахитичных жилок
И безволие опилок,
Осуждённых каменеть.


О, что может быть скучней
Наготы жилых строений
И бесстыдных откровений
Неестественных камней!


И тогда подумал я:
Почему же та, другая,
Та уродина, земля,
Нас не мучает, нагая.


Отгнивающие пни.
Лопающиеся вздутья,
В глину втоптанные прутья,
О, как нас влекут они!


И недаром детвора
С упоением глядела
На родительницы тело,
Стоя посреди двора.


Всю бы жизнь впиваться в эти
Дорогие нам черты
И священной наготы
Не прикрыть, как Ноя дети.

1936

   Судный день


Давайте соберёмся в молчании ночном,
Сумерничать спокойно, товарищи, начнём.


Расспросы, укоризны… Что нужды нам в словах?
Сама подпочва жизни откроется впотьмах.


Всё вспомним, всё обсудим, слова нам не нужны,
Давно друг друга знаем, давно погребены.


И прежняя отрада вольётся в грудь мою,
Очнуться сердце радо совсем в другом краю.


Вот ласточка взметнулась, летя из света в тень,
И ясен мир, как в детстве, в Одессе, в Судный День.

1936

   Завод в лесу


Был берег окских вод
В глухой тоске: воочью
Увидеть небосвод
Сияющий Приочью


Всем блеском синевы, —
Не мог он: грустный жребий!
За решетом листвы
Что ведал он о небе?


Но по стволам топор
Ударил. Зверем прянул,
Назад подавшись, бор.
А берег наверх глянул:


Вот небо. Нет ни звёзд,
Ни тучек беззаботных:
Огромный лисий хвост
Из окислов азотных!


А рядом, на земле,
Вдруг появились вехи
И светятся во мгле
Таинственные цехи.


И лес вокруг себя
Угрюмо землю смерил,
Вздохнул, уже любя,
И принял. И поверил.


И птиц приветил вновь,
Не споря с комбинатом:
Он и к нему любовь
Сумел внушить пернатым,


И чувствует народ
В напевах соловьиных
Дыхание кислот
Ужасных и невинных.

1936. Чернореченск

   В толпе


Здесь, в городе большом,
Где жизнь бежит широко,
Но, как в краю глухом,
Мертва и одинока,


В торговый, шумный час,
В толпе, за разговором,
Что наполняет нас
Житейским, дельным вздором,


Сверкнула мне гроза
Любви моей незрячей,
И я узнал глаза
Под влагою горячей.


Прошли передо мной
Восторги, неудачи.
Гражданскою войной
Разрушенные дачи,


Свиданье, тёмный двор
Среди полуразвалин,
Я снова то хитёр,
То злобен, то печален.


Далёкий от всего,
Под блеском звёзд бездомных
Не вижу ничего
Я, кроме глаз огромных,


Слезами полных глаз,
Горящих верой зыбкой,
Где всё же сбереглась
Улыбка – не улыбка…


И вдруг открылось мне,
Что не сломить ей козней,
Что дело не во мне,
Что дело посерьёзней,


А звёзды, ночь, обрыв
И знать не знали горя,
И ясен был призыв
Невидимого моря.

1936

   Праздник


Что делать праздничным днём?
Кругом суетня,
Нет в городе, нет в моём
Друзей у меня.


Он хочет светлых утех:
Огромному, – пусть
Неправдоподобный, – смех
Милее, чем грусть.


Что, если правды змея
Нашепчет ему,
Что я, один только я
И нужен ему?

1936

   * * *

   П. М. Кролю

Кто дружбу, как стихи,
бросал, едва начав;
Кому любовь была обузой,
А счастье – песенкой,
ведомой тёмной музой
Ввиду бойниц и древних глав;


Кто в город,
женщиной обманут нелюбимой,
Вернулся вдруг немолодым,
Но принял в круглые глаза ребёнка дым,
Над волжской пристанью клубимый,


И зелень старых барж,
и то, что город мал,
Но как в бреду шептал: огромный!
А тот, не камня плоть,
а призрак многохолмный,
Его кружил, ему внимал, —


Тому явись, о жизнь,
как сон в степи, как степь,
В ночи горящая надмирно,
А если старых мук
пред ним возникнет крепь,
Скажи: не бойся, я обширна.

1936. Горький

   Апрель


А здесь апрель. Забылась роща в плаче.
На вербе выступил пушок цыплячий.


Опять земля являет облик свой,
Покрытый прошлогоднею листвой.


Какая тишь, какое захолустье,
Как странно выгнулось речное устье,


Пришли купаться ясени сюда,
До пояса доходит им вода.


Там, в рощице, то синим, то зелёным
Сукном одет затон, и над затоном


Топырит пальцы юная ольха.
И, словно созданная для греха,


Выходит на террасу щебетунья,
Цветущая полячка, хохотунья,


Чья бровь дугой, и ямки на щеках,
И множество браслетов на руках,


И необдуманная прелесть глаз
Уже не раз с ума сводили нас…


Бубни стихи, живи светлей и проще!
Журчит река. Недвижен воздух рощи.


Всей грудью обновлённый дышит прах.
Но всё это в меня вселяет страх.


Я вижу: на тепличное стекло
Цветов дыханье смрадное легло.


Мне кажется: из-за речных коряг
Невидимый вот-вот привстанет враг.


И чёрный грач, как будто без причины,
То тут, то там садится на вершины,


И вниз летит, и что-то мне кричит,
И вверх как бы в отчаянье летит,


Затем, что слушать здесь никто не хочет,
Когда он горе близкое пророчит.


Так иногда, увидев тайный свет,
Беспомощный, но истинный поэт


О зле грядущем нам напоминает,
Но тусклых слов никто не понимает.


А вот ещё ольха. Мне в этот миг
Понятен хруст её ветвей сухих:


Она своей седьмой весны боится!
Она слепым предчувствием томится:


Страшит её весенних дней набег,
Ей милым стал больной, унылый снег,


И дерева младенческое горе
Моей душой овладевает вскоре.


И даже та, чьи ямки на щеках,
И множество браслетов на руках,


И необдуманная прелесть глаз
Уже не раз с ума сводили нас,


Та, что сейчас своей красой летучей
Нас обожгла, – она больна падучей,


И знаю: ночью будет нас пугать
Улыбкой неестественной.

1937. Марьина Горка

   Открытка


Я получил открытку, на которой
Художник тёмный написал случайно
Чудесный дом, и мне за каждой шторой
Какая-то мерцала тайна.


Извозчики, каких уж нет на свете,
Кареты выстроили – цуг за цугом,
А сами собрались в одной карете,
Видать, смеялись друг над другом.


И мне представилась тогда за домом
Вся улица, все улицы, весь город.
Он показался мне таким знакомым, —
Не в нём ли знал я жар и холод?


О царь всевидящий – незрячий случай!
Понятно мне: в том городе и ныне
Я проживаю, но другой, но лучший,
Но слепо верящий в святыни.


В том городе моя душа прекрасна,
Не менее души прекрасно тело,
Они живут между собой согласно,
И между ними нет раздела.


И если здесь несбыточны и хрупки
Беспомощного разума созданья —
Они там превращаются в поступки,
Мои сокрытые мечтанья.


Там знают лишь один удел завидный —
Пьянящей жертвенности пить напиток.
Там ни к чему умельца дар постыдный.
И мне туда не шлют открыток.

1937. Чолпон-Ата

   * * *


Есть прелесть горькая в моей судьбе:
Сидеть с тобой, тоскуя по тебе.


Касаться рук и догадаться вдруг,
Что жажду я твоих коснуться рук,


И губы целовать, и тосковать
По тем губам, что сладко целовать.

1937
Чтение онлайн



[1] 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация