А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Царь-Космос" (страница 23)

   Красный бархат, серебряные кольца, янтарные мундштуки… Семену достался «billiard», батальонному был вручен «bent».
   – Не расставайтесь с ними, – Генеральный улыбнулся. – Хорошую вещь приятно носить с собой.
   Несмотря на улыбку, голос желтоглазого звучал твердо и повелительно. Вырыпаев вспомнил, что почти такая же английская вещица есть у товарища Кима. Но ведь и у Сталина трубка имеется! Теперь их тоже оделили, вроде как приняли в клуб. Забавно!
   Ротному пришла в голову точно такая же мысль, но это его совсем не позабавило.

   2

   – Не поспеваем, к раскудреной бабушке через пятый плетень да за козлиный хвост! – крепкий кулак Феодосия Щуся, командира 1-й повстанческой бригады, врезается в карту. – Два полка здесь, а три черт знает где. Перегонит нас Слащев, заткнет дыру.
   Атаман Нечай смотрит на карту, кивает неохотно. Да, не поспеть, не подтянуть силы. Лошадей свежих нет, три дня шли дожди, размокли степные дороги. А войска Шиллинга и Слащева уже у Волновахи, окопы роют, артиллерию на позициях пристреливают.
   Не успеть!
   Повстанческая армия идет на Таганрог. Там – Деникин, там Ставка, там вся его золотопогонная шайка. Со всего Юга сбежались, коньяк хлещут, мамзелей щупают – ждут, когда падет Красная Столица. Беляки взяли Курск, подходят к Орлу…
   Махно посылает тачанки прямо на Таганрог. Вы – на нашу Столицу, а мы на вашу!
   Горит черный костер.
   – «Железка», – атаман Нечай кивает на карту. – Перебросим, что сможем эшелонами, а там и остальные подтянутся.
   Щусь мотает головой, морщится, словно от зубной боли.
   – Так в том-то и беда! Паровозов мало, побиты все, а железнодорожники, сволочи, саботируют. Денег им, вишь, пятый месяц не платят, семьи нечем кормить. Батька им предложил самим сорганизоваться, с пассажиров плату брать, а они от нас требуют.
   «Потому, что мы – власть!» – чуть не сорвалось с языка в бывшего красного командира. Не сказал, вовремя вспомнил, что «власти» в степной Утопии не признают. Ни бога, ни господина! В армии, конечно, Батько всему голова, а по городам и весям – не пойми что. В отдельном взятом селе и разобраться можно, товарища из культпросветотдела прислать для разъяснения. А железные дороги? С ними как?
   «Внимательно гляди, товарищ, – не устает повторять мудрый комиссар. – Ничего не упускай!»
   Смотрит атаман Нечай на вольную Махновию, на черное пламя, горящее в таврических степях. Думает, сомнения гонит. Мчатся тачанки ковылями, летит за ними Свобода. А что с этой свободой делать? В деревне да в городе невеликом, уездном, так-сяк, но дела идут, а с Екатеринославом как быть? Взяли с боем и кровью, постреляли беляков, буржуев экспроприировали. А потом пришли рабочие, у которых дети голодают. Заводы стоят, жалованья нет, последнее на базаре продали. Взорвал Батька банковские сейфы, раздал каждой семье, сколько мог. Надолго ли хватило?
   «Промышленность умерла, – комиссар загибает пальцы, – «железка» еле дышит, финансовой системе крышка, на натуральный обмен перешли, преступность захлестывает, потому как бороться некому, почта не работает, эпидемия тифа на подходе…»
   Не поспоришь – и к Батьке не подойдешь. Неглуп Нестор Иванович, но в данном вопросе уперся, словно о телеграфный столб. «Самоуправление трудящихся, и только!» А где снаряды к трехдюймовкам брать? На трофеях не долго не протянешь, а трудящиеся рады бы Повстанческой армии помочь, но одной радости для этого мало.
   – Так только при Разине жить можно, – делает вывод атаман Нечай. – Когда ни заводов, ни телеграфа, ни «железки».
   – У Разина не получилось, – напоминает комиссар. – Разбили его иноземные царские полки с немецким оружием. Промышленность, транспорт, медицина, безопасность общественная – все управления требует. Государство – зло, но до полного коммунизма без такого зла людям не прожить. Этим платим мы за то, что из пещер смогли выйти, за то, что жизнь у нас лучше, чем у первобытных троглодитов.
   Не хочет соглашаться атаман. Уж больно манит Утопия, уж больно тешит душу темное пламя Свободы.
   – Вот ты начальства не переносишь, – смеется комиссар. – Знаю, знаю! Я сам такой, первый раз в тюрьму попал, когда мастера на заводе за подлость его холуйскую измолотил от всей рабочей души. А ведь сейчас и ты начальник, и я, слушаются нас бойцы, идут за нами. Есть, конечно, опаска, что заведется гниль на самом-самом верху. Плохо, когда вместо пролетарских вождей – иконостас церковный. Но с ними разберемся, и со всем прочим решим, дай только время.
   Нет времени, ни часа, ни малой минуты! Слащев уже под Волновахой, Кутепов под Орлом, на Столицу полки поворачивает.
   – Вперед! На Деникина-гада! – машет шашкой Феодосий Щусь.
   – Вперед! – командует бойцам атаман Нечай.
   Мчат тачанки, липнет к колесам черная степная грязь, ржут усталые кони. Повстанческая армия Нестора Махно идет в атаку на Главкома Вооруженных сил Юга России.
   Горит, горит черный костер!

   3

   – Ничего, подождете! – донесся из-за перегородки недовольный голос Натальи Четвертак. – Греюсь я. Вот догреюсь, тогда выйду. И не вздумайте заходить, в окошко выпрыгну!
   Семен покосился на батальонного. Альбинос молча развел руками. Греется, ничего не попишешь.
   Гелиотерапия!
   Молодым людям родная власть предоставила по отдельной комнате в общежитии, что при столичном многолюдье было совсем не плохо. Героической кавалерист-девице повезло еще больше: ей была выделена комната в огромной коммуналке, насквозь пропахшей луком и керосином. На двенадцать комнат – одна уборная, в бывшей ванной комнате еще в 1918-м устроили кладовку, коридор и лестничную площадку подметали и мыли два раза в год по пролетарским праздникам, лифт (шестой этаж!) никак не могли починить. Но это была все-таки отдельная комната, причем большая и очень светлая. Неохватные окна смотрели прямо в небо, выше соседних крыш. Вдобавок прежний жилец озаботился установить фанерную перегородку. Было одна комната – две стало, пусть невеликие, зато уютные. В одной из комнатушек и поселилась гостья из «Сеньгаозера».
   – «Мундир английский, погон российский, – донеслось из-за тонкой стенки. – Табак японский, правитель Омский. Ах, шарабан мой, американка!..»
   Товарищ Зотова явно не теряла времени даром, приобщая свою новую знакомую к прекрасному.
   – Гелиотерапия, – негромко проговорил Виктор Вырыпаев, только что посвященный во всю эту историю. – А я на обезьян своих грешил! Ты в это веришь?
   На этот раз руками довелось разводить Семену.
   Ротный шел в гости не без внутреннего трепета, помня историю с расстрелянными в упор соседями. Однако страшные предчувствия не оправдались. Более того, побывав на кухне, где он лично руководил заваркой чая с мятой, молодой человек имел возможность потолковать с обреченными на страшную гибель жильцами, возившимися у пыхтящих примусов. От них он узнал, что новая «жиличка» появилась здесь недавно, но уже успела всем полюбиться. «Товарищ военная» установила график уборки, твердой рукой добилась его соблюдения, организовала починку лифта и всерьез занялась восстановлением ванной комнаты. «Только худая очень и кашляет сильно, – печально вздохнула одна из соседок. – Вы уж ее подкормите, товарищ командир!» Ротный твердо обещал за что был поощрен большим куском пирога с вишневым вареньем.
   К товарищу Зотовой зашли не случайно и не из простого любопытства. Ольга сообщила, что кварцевую лампу достать удалось, а вот с врачом все оказалось не так просто. Обычный доктор, интеллигент из «бывших» в очках и с саквояжем – личность крайне ненадежная. Если не побежит в ГПУ, то коллегам разболтает и уж точно на допросе расколется. Нужен кто-то более надежный.
   Повезло! В субботу, накануне выходного, кавалерист-девица, вернувшись из очередного рейса в канцелярию, радостно доложила: найден надежный! Во-первых, доктор, во-вторых, давний знакомый, в-третьих, в доску свой. Ольга пригласила его на выходные, заодно позвала и сослуживцев. Вдруг придется Наталью по коридорам и подъездам отлавливать?
   Вначале воздали должное чаю с мятой, а затем Зотова, оставив гостей на хозяйстве, поспешила на встречу с загадочным доктором. Семен предположил, что девушка случайно встретила знакомого по фронтовому госпиталю. Вырыпаев резонно поинтересовался, что такому делать в сердце Центрального Комитета. Рядовые партийцы приходят в приемную на Воздвиженке. Или этот неведомый – член ЦК?
   Оставалось одно – немного обождать. Семен попытался завязать разговор, но альбинос отвечал вяло, думая о чем-то своем. Ротный решил не настаивать. Поудобнее устроившись на старом продавленном диване, он принялся внимать не на шутку распевшейся Наталье. После «Шарабана» очередь дошла до романсов.

– Забыты нежныя лобзанья,
Уснула страсть, прошла любовь…

   Ротный, вспомнив весь репертуар кавалерист-девицы, мысленно пожелал неведомому доктору прийти поскорее. Виктору же было не до романсов. В этот день, ближе к вечеру, ему самому предстояла важная встреча, но об этом он не мог рассказать никому, даже своим новым товарищам.

– Так ветер всю красу наряда
С деревьев осенью сорвет…

   Вырыпаев встал. Не будучи увлечен пением, он первым услыхал донесшийся из коридора голос.
   – Нет, матушка моя! Такое отношение к собственному здоровью архипгеступно. Да-с, вас следовало бы в принудительном порядке отправить в санаторий, а после непгеменно растгелять!
   Матушка-Зотова попыталась что-то возразить, но зашлась в кашле.
   – Кашляем, значит? Кхекаем? – голос неведомого расстрельщика посуровел. – Я вам еще три года назад выписывал направление. Манкировать изволили, матушка? Ну, куда это годится? Непгеменно растгелять в погядке усиления массовидности террора! И даже чаем не поить.
   У Виктора мелькнула нелепая мысль, что с замкомэском беседуют двое: некто незнакомый и другой, более чем известный, если не по митингам и съездам, то по анекдотам. Ротный тоже услыхал – привстал, моргнул недоуменно.
   – А вы как думали, матушка? Сегодня гладить по головке никого нельзя – гуку откусят, и надобно бить по головкам, бить безжалостно! Мне даже кажется, я знаю, с кого следует начать, да-с.
   За перегородкой замолчали, тоже, видать, прониклись.
   Дверь открылась. На пороге появилась несколько растерянная кавалерист-девица. Вслед за нею в комнату бодро шагнул невеликого роста рыжеватый мужчина с короткой бородкой клинышком. Одет был просто – поношенный серый костюм, темная рубашка и широкий галстук в горошек. В одной руке рыжебородый держал типичный докторский саквояж, вторая сжимала большую темную бутыль без этикетки. В комнате запахло хорошим вином.
   Молодые люди, не сговариваясь, встали. Гость бросил на них острый оценивающий взгляд, но здороваться не спешил. Сперва он поискал глазами стол, затем, обнаружив искомое, аккуратно поставил бутыль прямо в центр, между кружек с недопитым чаем.
   – Вот-с! Пре-вос-ход-но! – удовлетворенно сообщил он. – Наша милая Оленька выдернула меня прямиком из превеселой компании, но это не повод оставлять такое сокровище недопитым. Это было бы и вправду архипгеступно. Ульянов!
   В первый миг присутствующим показалось, что рыжебородый привел общеизвестный цитату с указанием автора. Однако гость усмехнулся и поспешил уточнить:
   – Ульянов Дмитрий Ильич. «Ильичом» прошу не дразниться, этой шутке столько же лет, сколько каждому из вас. Могу обидеться и начать ругательски ругаться.
   Альбинос и цыганистый поспешили представиться. Не-Ильич дохнул винным ароматом и обменялся рукопожатиями. Затем, подойдя к столу, поглядел на бутыль долгим влюбленным взглядом.
   – Между прочим, из голицынских погребов. Попросил нацедить несколько емкостей перед отъездом в Столицу. Это – последняя. Sic transit vino mundi!
   Тяжело вздохнув и не без труда оторвав взгляд, он повернулся к хозяйке.
   – Допьем сегодня же и всенпгеменно вместе. Но сначала, как водится, дело. Где, матушка, наша больная?
   Зотова открыла рот, чтобы ответить, но не успела.
   – Я здесь! Дядя Дмитрий Ильич, а кто вы?
   В узком дверном проеме, разделяющем комнатушки, стояла Наталья Четвертак.
   Ротный невольно удивился. Странный комбинезон исчез, вместо него на девочке оказалась старая стиранная гимнастерка, вполне заменяющая платье. Зато вернулся румянец. Лицо вновь налилось алой краской, заблестели глаза, яркие губы весело улыбались. Больная вовсе не казалась больной, если бы не странный цвет кожи.
   – Я доктор, – подкупающе просто сообщил Не-Ильич. – Давний фронтовой знакомый нашей Оленьки, то есть, конечно, Ольги Вячеславовны. Когда-то я ей немного помог, теперь, даст бог, помогу тебе.
   – А вы хороший доктор? Настоящий?
   В голосе Натальи самым краешком промелькнуло недоверие. Рыжебородый поставил саквояж, снял пиджак и принялся закатывать рукава.
   – Давай посчитаем. Полный курс медицинского факультета в Дерптском университет, пятнадцать лет практики, потом служба в сануправлении Румынского фронта… Оленька, матушка, слейте мне на руки и дайте, будьте добры, полотенце.
   Товарищ Зотова уже стояла рядом с большим кувшином наготове. Вырыпаев, обнаружив требуемый таз под столом, поспешил прийти на помощь.
   – А вы людей режете? – требовательно уточнила девочка.
   – Режу, – кивнул Не-Ильич, стряхивая с рук воду и берясь за полотенце. – Но не слишком часто.
   Наталья задумалась.
   – А почему вы Вождя перекривляете? У нас над ним смеяться, между прочим, запрещалось. За это в карцер сажали.
   Взрослые невольно переглянулись.
   – В погядке усиления массовидности террора, – вздохнул рыжебородый. – Он, Наташа, первый начал. Я совсем маленький был, ни «л», ни «р» не выговаривал, а он меня дразнилками доводил до слез. А потом, когда я у него в первый раз в шахматы выиграл, вообще перестал со мной разговаривать… Дай, пожалуйста, свою руку.
   Пораженная Наталья молча подчинилась. Не-Ильич пододвинул стул, достал большие часы-луковицу с секундомером и принялся за дело. Через несколько секунд его брови поползли вверх.
   – Однако!
   – А вы бы, дядя Дмитрий Ильич, у меня спросили, – осмелела девочка. – У всех наших пульс не такой, как у других. Аритми… Слово забыла.
   Рыжебородый наклонился вперед, взял Наталью за обе руки, улыбнулся.
   – Забыла – не страшно. А что помнишь? С вами работали по методике Нен-Сагора?[14]
   – Нен-Са… А, вспомнила! Нам рассказывали. Нен-Сагор – врач из Индии, изобрел «солнечное воспитание». Владимир Иванович говорил, что это только для жарких стран годится. И не слишком надежно, часто бывают эти… «солнечные хвори». Помереть очень даже можно. Фотоси… Фотоситец… Ой, забыла! Ну, в общем, это лучше.
   – Фотосинтез, – машинально поправил Не-Ильич и повернулся к Семену. – Товарищ Тулак, вы говорили Ольге Владиславовне про этих… Не при ребенке будь сказано, с ложноножками которые.
   – Амебы! – радостно закричала девочка. – Они красные и очень полезные.
   Рыжебородый отпустил Наталью, встал, зачем-то поправил галстук.
   – Как член ЦК, я знаком с январским постановлением 1920 года. Гражданину Бергу и его покровителям закон, кажется, не писан. Ну, поглядим, поглядим… Кое-кого и вправду следует не гастгелять, а шлепнуть у стенки самым решительным образом.
   Двое «красных» и один белогвардеец были с ним полностью согласны.
   – В 1919-м Берг напечатал статью, в которой разнес в щепки теорию Нен-Сагора. Очень зло написал, неприятно даже читать. Нен-Сагор абсолютно не прав насчет «солнечного воспитания», но в его санатории детей по крайней мере лечат и кормят. Он – идеалист и мечтатель, считает себя учеником Толстого. Гражданина Берга последнее обстоятельство почему-то особенно позабавило.
   – Не надо! Не ругайте Владимира Ивановича!..
   От возмущения Наталья Четвертак даже топнула ногой.
   – Он детей подбирает, которые с голоду мрут. И я помирала, у меня батюшку и матушку в 1917-м убили, я была худая, есть уже не могла, доходила совсем. Владимир Иванович меня спас, здоровой сделал. Мне теперь ложечки каши в день хватает, только бы солнце за тучи не пряталось. Вот вы, дядя Дмитрий Ильич, его ругаете, а сами так можете? Скажите «раз»!
   – Стой! – крикнул Семен, уже зная, что за этим последует. Не успел. Перед глазами мелькнула светло-зеленая ткань гимнастерки.
   – А я здесь!
   Голос донесся откуда-то сверху, чуть ли не самого потолка.
   – Теперь здесь! – слева, от двери.
   – И здесь!
   Улыбающаяся Наталья, вновь оказавшаяся на прежнем месте, попыталась церемонно поклониться. Получилось не очень, и девочка сама же засмеялась:
   – Этого еще не умею. Зато по стенам ходить могу. И до потолка допрыгнуть. И…
   – Почему же ты бежала? – негромко поинтересовался доктор. – Кого-то, кажется, резать собирались?
   Наталья нахмурилась, отвела взгляд:
   – А вы знаете, дядя Дмитрий Ильич, какая в ноге у человека самая хрупкая кость?
* * *
   Самой хрупкой костью оказался коленный сустав. Владимир Иванович Берг констатировал это с нескрываемой горечью. Его питомцы способны очень быстро двигаться, высоко и далеко прыгать, но что толку, если колено не выдерживает сильных ударов? Вот если бы злосчастный сустав был из стали-нержавейки, а еще лучше из титана…
   Первую группу начали готовить к операции полгода назад. Туда включили самых здоровых – и подростков, и совсем маленьких. Владимир Иванович долго беседовал с каждым, объяснял, успокаивал. Операции, говорил он, бояться не надо. Каждому из них несколько лет назад впустили под кожу полезных красных амеб. Тогда тоже многие боялись – и совершенно напрасно. Все пройдет под наркозом, больно не будет, зато потом, когда заживет, дети превратятся в настоящих кузнечиков. Хоть на три метра взлетай, хоть на все десять. А спрыгивай можно будет даже с пятого этажа, не разобьешься.
   Хочешь быть кузнечиком, малыш?
   Наталья испугалась. Кузнечик – еще ладно, но те, кто был постарше, шептались, будто при операции заменят не один сустав, а обе ноги сразу. Взамен другие пришьют, длинные и очень твердые. А чтобы легче было прыгать, чего-то вставят прямо в сердце – кровь по жилам гнать. Когда об этих разговорах узнал Берг, то очень рассердился и дал честное слово, что ничего такого не предвидится. Ему поверили – но не все.
   Первая операция намечалась на февраль, однако помешали внезапные сборы. Наталья бежала в ночь перед отъездом.
* * *
   – А кто-то говорил, что красные зомби из полка Бессмертных героев – всего лишь байки несознательных граждан, – заметил поручик. – По сравнению с этим доктором Франкенштейном, зомби – вполне щадящий вариант.
   – О чем слыхал, о том и рассказывал, – дернул плечами красный командир. – А зомбей… В смысле, зомби… Их не бывает.
   – Я бы судил столь категорично, – вмешался Не-Ильич. – Про Гаити и тамошних унганов рассказывают всякое, так что не станем спешить. Но если вы о лаборатории Кедрова, то знаю совершенно точно – мертвецов там не воскрешали и не посылали в бой. А вот с вполне еще живыми, пусть и не слишком здоровыми людьми, вещи проделывали чудовищные. Архисквегное подражание архисквегному Фганкенштейну. Странно, Кедров – врач, давал клятву Гиппократа… Однако, у нас с вами сейчас совсем иная проблема. С этой юной гражданкой что-то следует делать.
   – Не следует! Не следует! – Наталья вновь ударила ногой об пол. – Я здорова, тетя Оля лампу кварцевую достала…
   Рыжебородый покачал головой.
   – Лампа – это несерьезно. Если то, что я подозреваю, правда, то кварц ничем не лучше макухи, которую жуют, чтобы прогнать голод. Но все равно, не верится. Фотосинтез, красные амебы… Слишком мало энергии, чтобы выжить да еще так прыгать. И в то же время…
   Не-Ильич помолчал, припоминая.
   – Теперь, кажется, понял… Да, точно! Полгода назад я заезжал в Харьков, ненадолго, по санаторным делам. Позвали меня к Богданову, в его Институт крови, и там, под большим секретом, продемонстрировали некий препарат… Девочка, закрой ушки!
   Наталья с охотой подчинилась, но ладони прижала к щекам не слишком плотно.
   – …Препарат в данном случае – это то, чтобы было взято при вскрытии. Патанатом сделал препарат соединительнотканного слоя дермы, чтобы понять, почему у покойника кожа была совершенно необычного цвета – ярко-красного. Поразительно то, что в мертвой коже остались живые амебоидные клетки, крупные, алого цвета, с длинными отростками. Вся клетка выглядела очень необычно, форма странная, звездчатая. К тому же их было очень много… Наташа, пгекгати архибезобгазно подслушивать!..
   Наталья сделала строгое лицо и шлепнула себя ладонями по ушам.
   – …Да-с. Этих амебоидов было практически не меньше, чем фибробластов. Фибробласты, если кто не знает – нормальные клетки рыхлой соединительной ткани. Специалисты, которые мне сие демонстрировали, не могли ничего объяснить. Такие паразиты медицине и биологии неизвестны. Я тоже поохал и поахал, после чего отбыл в полном недоумение, ибо такого не может быть, как говорится, по определению… Наташа, ты нам все рассказала?
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 [23] 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация