А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Звенья одной цепи" (страница 2)

   Лавочная комната, в которую попадаешь прямо с порога, – самая большая в купеческом доме, ведь она служит для ублажения покупателей и должна быть просторной, да к тому же светлой, чтобы ничем не повлиять на результат сделки. Раньше, до введения «Свода рекомендаций торгующим и покупающим», купцы часто шли на хитрости с масляными лампами и свечами, но подобные каверзы сходили торговому люду с рук, пока обманутым не оказался вздорный и склочный, зато приближенный к власти человечек. Его обидчика сурово наказали, а дабы всем прочим впредь неповадно было искать выгоду в мутной водице уловок, придумали несколько сотен предписаний, ущемляющих права купцов. Правда, лишь с одной стороны, ведь теперь любая сделка, совершенная в соответствии с требованиями закона, не могла быть расторгнутой, как бы страстно покупатель ни желал обратного.
   Лос Ренно, по моим наблюдениям бывший в меру послушным исполнителем спущенных сверху приказов, ни на букву не уклонился от строчек Свода: в лавочной комнате было светлее, чем на улице, потому что к высоким окнам, между которыми, казалось, и стен-то не остается, прилагались светильники, горящие пронзительно-белым пламенем.
   Однако… В прошлый раз в моих глазах пытались танцевать совсем другие блики. Лювенное масло? Значит, купеческие дела идут на зависть многим. Правда, при таком свете мех выглядит чуточку богаче, чем в действительности. Вроде и законопослушный человек перед нами, а на деле все же лукавит. Не даст тебе спуску Атьен, ох не даст, когда заметит! А может, уже заметил, потому что нарочито удовлетворенно откинулся на спинку кресла, оставив приходную книгу в покое.
   – Я смотрю, на сей раз в списках нечто новое?
   – Да, эрте, вы совершенно правы! Я взял на себя смелость предложить столичным покупателям снежную лису. Вот, извольте сами взглянуть, не правда ли, замечательный товар?
   Жестом ярмарочного фокусника, допущенного до услаждения знатных взоров, Лос сдернул со стойки даже на вид почти невесомую шкуру, искрящуюся, как снег ясным морозным утром, и протянул Атьену. Тот с видимым удовольствием провел тыльной стороной ладони по пушистым ворсинкам.
   – Хорош, ничего не скажешь. Но как бы ни был хорош товар, подати за него всегда намного лучше, верно?
   Купец натужно улыбнулся любимой шутке сереброзвенника и поспешил заверить:
   – Все уплачено, не извольте беспокоиться.
   – Вижу, вижу. Вы ведете свои дела с достойным прилежанием, эрте. И светятся они, можно сказать, яснее, чем само солнышко…
   Ну вот мы и подобрались к самому важному. Сейчас мой Ведущий начнет долго и скучно говорить о погодах, пришедших на столичные дворы, пока попавшийся с поличным нарушитель закона не сообразит, сколько монет нужно положить в кошелек и молча придвинуть к ласково поглаживающим стол пальцам. И надо думать, ждать придется недолго, потому что в выражении лица Лоса уже проступило явственное облегчение. Есть еще грешки за душой, да позатейливее? Все может быть. Но мы удовольствуемся тем, что лежит на поверхности. Хотя бы потому, что день перевалил за середину и нет ни нужды, ни желания задерживаться дольше необходимого в сем гостеприимном доме.
   – Одно мгновение, эрте, всего одно мгновение! – Купец скрылся за дверью, ведущей на жилую половину дома.
   Не держит деньги на виду? Разумно. А в лабиринте клетушек и самый умелый вор не сразу отыщет купеческую казну. Что ж, ждем.
   – Хороший товар… – Атьен сцепил пальцы замком, не сводя глаз с мерцающего меха.
   Польстился на шкурку? Или осторожность все же перевесит? Нет примет лишь у монет, как говаривал наставник, обучающий меня и еще сотню юношей искусству сопровождения. Но тогда Лосу не позавидуешь, ведь стоимость останков убиенной лисы будет добавлена к общей сумме, позволяющей избежать заслуженного наказания.
   А мех и впрямь хорош. Как бы он смотрелся на нежных женских плечах! Уж всяко получше, чем на лакированном полу.
   На…
   Полу?
   Белое пятно стало заметным, лишь когда до него добрался круг света от ближайшей лампы. А вернее, когда добралось само пятно, потому что оно… Двигалось.
   В следующее мгновение у пятна обнаружились темные бусины глаз, пуговка носа и крохотная темно-розовая пасть, раскрывшаяся в веселом звонком тявканье. Лиса. Совсем махонькая, можно сказать, щенок. Такая же молоденькая, как и ее хозяйка, вбежавшая в комнату.
   – Пушистик, вот ты где! А я уже думала, что на улицу сбежал.
   Незваной пришелице было лет шесть или семь на вид, а нарядная одежда и белокурые косы, двумя баранками уложенные вокруг висков, говорили о том, что наше уединение нарушила отнюдь не служанка. Должно быть, младшая дочь, к счастью, ничем внешне не напоминающая отца, давно сменившего кровь на льстивое масло. Беззаботная и бесстрашная. Или, быть может, просто успевшая привыкнуть к чужим людям в доме, потому что, увидев незнакомцев, не поспешила прочь, а, взяв лисенка на руки, счастливо улыбнулась:
   – Доброго дня!
   – Доброго дня, красавица! – Атьен вдруг решительно отодвинул мех в сторону, спешно поднялся на ноги и приблизился к девочке. – А что это у тебя за зверек?
   – Папа привез. Он совсем ручной!
   Отец-то? Разумеется, если балует свою дочь подарками.
   – И давно привез?
   – Дня два как. Обоз пришел, а с ним и Пушистик приехал.
   – Славный зверек, славный… – задумчиво произнес мой Ведущий и поднял руку, видимо намереваясь почесать лисенка за настороженно поднятым ухом, но пальцы вдруг остановили движение в нескольких дюймах от серебристого меха.
   Вдох.
   Выдох.
   Вдох.
   А дальше? Что-то комком забило горло, заставляя время вокруг меня и внутри споткнуться. Привычный ход событий нарушился? Вступаем на другую дорогу?
   Да.
   Совсем скоро.
   Прямо сейчас.
   – Я уже здесь, эрте! – возвестил купец, появляясь на пороге, и его лицо, еще мгновение назад сияющее надеждой на скорое избавление от общества сереброзвенника, застыло безжизненной маской, едва Лос увидел посреди комнаты девочку, сжимающую в объятиях не давно убиенного и ошкуренного, а вполне живого зверя.
   – Здесь и останетесь. Надеюсь.
   – Я… эрте…
   – Гроза на дворе. Рановато еще для гроз, а что поделать…
   Он продолжал говорить, но я все равно не слышал ничего, кроме самого первого слова. Потому что после него ничего уже не существовало. Ни для меня, ни для остальных.
   «Гроза». Приказ к действию, которое мне давным-давно не доводилось выполнять, но которое я не мог исполнить иначе, кроме как исправно.
   Еще не отзвучало протяжное «…за», а мое правое колено на выдохе коснулось пола, пальцы потянули из сапожных ножен коротенькое веретено, рука размахнулась и всадила между половицами жало Соединяющего жезла. На вдохе же я снова стоял за левым плечом Ведущего, положив ладонь на бархатисто-теплый бок бракка, предвкушающего работу.
   Жезл за нашими спинами вздрогнул, и не надо было даже смотреть в его сторону, чтобы понять это, потому что под ногами прошла ясно ощутимая волна, заставившая паркет скорбно скрипнуть. Все замки и запоры, имеющиеся в купеческом доме, отныне утратили свое первозданное естество и запечатали входы и выходы не хуже сургуча, неважно, сталь, бронза или дерево помогало купцу прежде защищаться от нежелательных гостей. Ни одного промежутка, ни одной щели толщиной больше человеческого волоса, теперь нет ни поодаль от нас, ни на нас самих. Слава Божу, форменные мундиры сопроводителей скроены так, что даже в крайнем случае вроде наступившего не сковывают движения, а вот остальным людям, находящимся в комнате, сейчас не позавидуешь. Впрочем, кроме Серебряного звена, пока еще никто не понял главного: из этого дома выйдут только два человека. Всех прочих… Даже не вынесут.
   – Эрте… – Лос растерянно покачнулся вместе с последним приступом дрожи, крысой метнувшейся по полу.
   Атьен отступил на шаг назад, оказываясь на одной линии со мной, и ласково улыбнулся:
   – Признаться, память у меня давно уже не та, что в юности, когда я мог наизусть повторить от начала и до конца «Уложение о безмятежности», но одна из его глав, как на грех, припомнилась. Та, где строжайше запрещается доставлять в пределы столицы любых живых тварей, в том числе и рода человеческого, избегая тщательного осмотра. Сами знаете, в какой Цепи. Или напомнить?
   – Эрте… – Купец сглотнул, но слюна не смочила вмиг пересохшее горло, и следующие слова оказались больше похожи на карканье, чем на прежнюю масленую речь. – Я ни в коем разе… Сегодня ввечеру и собирался…
   – Вечер? – усмехнулся Атьен. – Увы, он слишком далек. А вам до него и вовсе будет не добраться. Вам всем.
   Последние слова прозвучали с редкостно искренним сожалением, и именно оно помогло купцу понять всю глубину бездны, на краю которой он вдруг очутился.
   – Эрте… – Лос упал на колени, пряча взгляд. – Боженкой милосердной заклинаю…
   Трясущиеся пальцы попытались что-то нащупать в складках длинного домашнего кафтана, может быть, нож, а может быть, туго набитый кошелек, но наткнулись на ставшее цельным полотно, целый вдох оставались испуганно неподвижными, а потом потянулись к Серебряному звену. Потянулись слишком резко и угрожающе, чтобы оставаться на свободе.
   Конец бракка описал короткую дугу, скользнул по шее купца, вынудив того опереться об пол, чтобы не упасть, и прижал одну из ладоней к половице. Без боли, всего лишь как бы намекая: лучше оставайся на месте, – но лицо Лоса исказилось таким страданием, что купеческая дочка испуганно вскрикнула:
   – Папа!
   Она выпустила лисенка, тут же радостно попрыгавшего в угол, бросилась к отцу, но платье, минуту назад ставшее коконом, сбило ребенка с ног. Девочка упала, непонимающе дотронулась до чудесным образом склеившихся складок, отдернула пальцы и переспросила, уже тише:
   – Папа?
   Купец поднял затравленный взгляд на сереброзвенника:
   – Что будет с ней?
   – Вы знаете.
   – Она… Она еще совсем малышка! Я заплачу любые деньги, слышите? Все, что у меня есть, только… Пусть она останется!
   Хорошее предложение. Нет, просто замечательное предложение! И что же ответит мой Ведущий? Вот шанс безбедно прожить остаток дней, каким бы долгим он ни был. Да и мне перепадет с господского стола… По крайней мере, есть надежда.
   Итак, эрте, каково будет ваше решение?
   Атьен неопределенно качнул головой, повернулся к купцу спиной и вздохнул:
   – Вы знаете закон. А закон это такая скучная штука… Невыносимо скучная и ни на волосок не отступающая от однажды избранного пути. Как и его служители.
   Я не поверил собственным ушам. Он отказывается? Быть того не может! Впрочем, пока не произнесено последнее слово, развилка не пройдена. Очень заманчивая развилка.
   – Пусть она останется… – обреченно повторил Лос и вдруг попытался дернуться в мою сторону, однако прижатая к полу ладонь не позволила купцу сдвинуться с места. – А ты? Ты ведь не такой, как он, правда? Ты не такой! Ты же можешь…
   Да, я не такой, как Атьен Ирриги со-Намаат. Но я хочу стать таким. Хочу, сыто отдуваясь, неторопливо шествовать от одной торговой лавки до другой, собирая дань, предназначенную дарственной казне и собственному карману. Хочу видеть в глазах смотрящих на меня людей подобострастие и с трудом сдерживаемую ненависть. Плевать, чего будет больше, но зато оно будет! Хочу…
   – Ханнер. Пора.
   Хочу отправлять людей на смерть?
   Сознание протестующе закричало: «Нет!», но тело не смогло ослушаться приказа. Большой палец лег в одно из углублений покрывающего древесину резного узора, и вены бракка спешно начали набухать ядом.
   Требуется всего лишь несколько мгновений. Достаточно сосчитать до трех, чтобы оружие, призванное защищать, превратилось в смертоносное, а его обладатель приготовился стать палачом. Но крови не будет, ведь яд надежнее и чище справляется со своей задачей. Хватит одного-единственного прикосновения к не прикрытому ничем участку кожи, чтобы смертный приговор оказался исполненным. Сначала человек ощущает что-то вроде ожога, очень быстрого и почти безболезненного, а потом постепенно перестает вообще что-либо чувствовать. Онемение распространяется от того места, через которое введен яд, по всему телу, причем по поверхности быстрее, нежели внутри, и, если порция оказалась маловата, какое-то время отравленный представляет собой большую опасность для противников, потому что не обращает внимания на болевые позывы нанесенных ран. Если, конечно, решит вступить в бой. Но мне бой уж точно не нужен, а значит, придется быть щедрым.
   Я сжал серединную фалангу.
   Мгновением позже купец охнул и невольно затряс рукой, стараясь унять жжение. Рукой, получившей свободу, потому что бракк уже нежно касался бледной щеки ребенка…
   Всего в доме находилось трое слуг и пятеро купеческих помощников. Сопротивления не оказал никто. Попросту не смогли, захваченные в плен собственной одеждой. Не говоря уже о том, что любое оружие, находившееся в ножнах, оказалось намертво спаяно с ними: Соединяющий жезл сработал, как ему и полагалось. Правда, нанеся ущерб не только преступившим, но и исполняющим закон.
   – Все добро пропало… – Атьен толкнул одну из висящих на стойке шкур, больше не струящуюся между пальцами, а превратившуюся в неподатливый, как застывшая смола, кусок порченого меха.
   Это верно. Пропало. Даже монеты большей частью склеились между собой и теперь годны лишь в переплавку. Сколько всего потеряно… Неужели оно стоило того?
   Но я никогда не решился бы вслух задать вопрос, вертящийся у меня на языке и отчаянно рвущийся на волю. Не решился бы произнести всего одно слово, вмещающее все возможные оттенки моего удивления.
   Почему?!
   – Закон подлежит исполнению, – ответил Атьен, поймав мой взгляд. – И особенно в тех случаях, когда его хочется обойти. Чумная весна ведь тоже началась с ослушания одного-единственного человека. К несчастью тысяч невинных душ, облеченного властью.
* * *
   Пожалуй, никогда раньше коридоры Наблюдательного дома не казались мне такими длинными.
   Повороты, переходы, галереи, ступени, ведущие то вверх, то вниз. Бесконечные стены. То наполненные людьми островки проходных залов, то пустынные… Я всегда преодолевал их вереницу за одно и то же время, сейчас же никак не мог дождаться окончания заученного пути. Мучительно хотелось сделать глубокий вдох, но обручи ребер, казалось, от минуты к минуте сдавливали легкие все сильнее и сильнее, так, что еще немного, и можно было вовсе потерять сознание, мешком рухнув под ноги кому-то из служек или мелких чиновников, снующих по коридорам.
   Воздух.
   Где он, Бож его прокляни?!
   Отпускать начало только за сотню шагов до места назначения, к которому я стремился и которое, будь такая возможность, обходил бы стороной. Полагаю, Атьен чувствовал себя намного хуже, и лишь это хоть немного примиряло меня с мыслью о том, что могила для моего личного упокоения уже вырыта. Мною самим.
   Нет, все полагающиеся на мою долю обязанности были исполнены безупречно, вне всяких сомнений. Ни вдоха не было потрачено на промедление, разумное или безрассудное, за каждым приказом следовало действие, каждое движение достигало намеченной цели. Но когда все было кончено и мертвенный покой воцарился там, где еще недавно звенел детский смех и скрипели отчаянные мольбы, я совершил преступление.
   В «Уложении о проступках, намеренных и нечаянных» оное называлось «недоверием к чиновному лицу, находящемуся при исполнении служебных обязанностей» и почиталось одним из наиболее тяжких, когда совершалось нижестоящим по должности. Проще говоря, я должен был смиренно и тупо ожидать дальнейших распоряжений, а не задаваться вопросами, тем более не позволять им явственно проступать во взгляде.
   Конечно, Атьен не станет представлять Цепи внутреннего надзора соответствующий доклад, и вовсе не потому, что на допросах могут вскрыться не слишком приглядные обстоятельства повседневной службы Серебряного звена. Он всего лишь откажется от намерения рекомендовать меня своим сотоварищам, и вот это будет пострашнее, чем прочие наказания.
   Он просто оставит меня гнить в моем болоте.
   С виду все красиво, богато и благородно, особенно если никогда не покидать надолго Сопроводительное крыло. Чисто выметенные килосские плитки на полу, пусть не поражающие взгляд разноцветьем, но не менее добротные, чем те, что устилают покои Дарохранителя. Каждый фут каменной кладки стен затянут гобеленами, прославляющими величие Логаренского Дарствия, а заодно защищающими местных обитателей от коварных сквозняков. Своды потолков белы, как первый снег, ладошки оконных стекол прозрачны, любая дверь откроется перед вами и захлопнется за вашей спиной без малейшего скрипа. Благолепие, куда ни глянь. И люди, вдыхающие жизнь в эти комнаты и коридоры, подобраны один к одному. Ни низкие, ни высокие, подтянутые, похожие друг на друга чертами лица, одевающиеся и действующие по единым правилам. Иногда кажется, что, переступая привычный порог в глубине Наблюдательного дома, попадаешь в муравейник, где пропажа кого-то из мурашей останется незамеченной, потому что его место сразу же займет другой, ничем не отличимый от прежнего. А вот Гирма Лое со-Майлан заменить хоть и возможно, но трудно, потому что редко какое Медное звено даже Большой цепи одушевления по доброй воле соглашается на грязную работу с Межзвенными.
   – Ты за часами следишь? – зевнул Гирм, отпирая дверь в ответ на требовательный стук.
   – Прошу прощения, эрте. Непредвиденные обстоятельства.
   Наметанный взгляд меднозвенника прошелся по вороту моего камзола, и бритая голова кивнула: мол, заходи, коли пришел. Вернее, коли успел прийти самостоятельно, а не волоком притащили.
   Поговаривали, что многие из Цепи одушевления предпочитали выводить с лица и тела всю возможную растительность, дабы та не мешала творить служебные чудеса, но я все десять лет бытности сопроводителем виделся только с Гирмом, поначалу производившим жутковатое впечатление, а потом ставшим столь же обыденным явлением, как необходимость вставать по утрам в один и тот же час вне зависимости от желаний и ощущений. Гладкая кожа головы диковинкой не была. И среди работного люда, и среди вельмож находились противники пышных шевелюр, зато отсутствие бровей и ресниц придавало Медному звену поистине зловещий и почти нечеловеческий вид, мешая пристальнее вглядеться в остальные черты. Впрочем, кого волновало, красив или уродлив мужчина, день за днем снабжающий всех без исключения сопроводителей орудиями их труда?
   – Сколько времени при тебе действовал жезл?
   – Почти час.
   Гирм хмыкнул, зашел сбоку, положил левую ладонь мне на грудь, правую – на спину и резко надавил, словно собираясь сделать хлопок. Ребра протестующе хрустнули, но остались целы, раскрываясь подобно цветочному бутону и наконец позволяя вдохнуть как следует.
   – Сейчас все пройдет.
   – Спасибо.
   – Было бы за что… Один с жезлом забавлялся? – В руках Медного звена тускло сверкнуло тонкое острое лезвие.
   – Нет. Со мной был чинуша из Надзорных.
   – Молодой?
   – Наоборот.
   Гирм скрипуче хихикнул.
   То, что Цепи недолюбливали друг друга, не было секретом, но между отдельными Звеньями иногда шли настоящие войны, в которых гибло много нечаянных участников, а я таковым становиться вовсе не жаждал, поэтому сделал вид, что не заметил ехидного смешка, тем более швы сковавшего меня панциря начали расходиться, и только теперь стало понятно: дышать мешал не один лишь клейкий воздух, задержавшийся в легких.
   – А ты начинаешь матереть, парень.
   Наблюдение, высказанное вскользь, резануло не хуже ножа. Наверное, всегда больно, когда сокровенная тайна становится известна кому-то, кроме тебя самого, но можно пропустить чужие слова мимо ушей, сохраняя спокойствие, а можно вздрогнуть, открыто выказывая свой стыд. И надо признать, второе получилось у меня намного лучше.
   – Эй, стой спокойно, а то лезвие сорвется!
   Спокойно! Где уж тут быть спокойным, когда будущее висит на волоске? Если Атьен промолчит, то Гирм смолчать не может, ведь ему по чину положено совсем иное.
   Бракки, жезлы и прочие хитрые штуки, помогающие сопроводителям исполнять свои обязанности, были только одной стороной монеты, а другая касалась того, что вложено не в наши руки, а в нас самих. Зелья, хранящие от холода и жары, добавляющие зоркости глазам, крепости костям и гибкости связкам, оберегающие наши жизни и жизни тех, у кого мы стоим за плечом. Нас много, а количество капель, которое нужно принять перед выходом на службу, одно и то же, недаром мы одинаковые. Любое изменение в росте или весе потребует долгих тщательных опытов того же Гирма, а то и десятка других Звеньев Цепи одушевления. Правда, до определенного момента все мелкие грешки плоти прощаемы и исправляемы, зато потом…
Чтение онлайн



1 [2] 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация