А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Звенья одной цепи" (страница 1)

   Вероника Иванова
   Звенья одной цепи


Тебя учили быть плечом,
Тем самым, преданно-надежным.
Тебя учили быть мечом,
До срока прячущимся в ножнах.


Тебя учили быть спиной,
Подставленной под все удары.
Тебя учили быть виной,
Самоотверженно и даром.


Тебя учили быть щитом
Попутчиков, с любого бока,
Но не учили жить потом,
По истечении всех сроков.


Тебя учили быть вдвоем,
Но ловко и невинно лгали
О том, что прячет окоем
Законов, уложений, правил,


Дрожащий где-то впереди,
И узнавать придется с боем,
Что перед миром ты – один,
А мир един перед тобою.

   Звено первое

   Где-то…
   Он приближается.
   Еще месяц назад казалось, что время еле дышит, еле ползет, словно предчувствуя перемены и благоразумно страшась их, а сейчас, в самый канун урочного часа, то ли ополоумело, то ли в отчаянии махнуло рукой на все опасения и понеслось вскачь. Хотя есть ли у времени руки?
   Есть. Лапы, когти, тиски, объятия которых крепче дружеских и неистовее любовных. Мы не можем выбраться из них. Все, что нам остается, это, обманываясь призраком свободной воли, настойчиво убеждать себя: в любой миг, сегодня утром или завтра вечером, когда душа устанет корчиться в бесконечной агонии, нужно будет только потянуть посильнее за нить жизни и…
   Приятно верить в несуществующее, ведь оно никогда не случится, не покажется на глаза, не ухмыльнется редкозубым ртом, круша хрустальный замок фантазии. В неминуемую реальность не верит никто. Напрасно? Нет. Чем выше и толще строишь заборы, отгораживающие тебя от напастей, способных произойти, от напастей знакомых и привычных, тем дольше проживешь безмятежно. А если повезет, и помрешь в заслуженной тяжким трудом благости духа и тела.
   Вот только от Него не укрыться за стенами и решетками.
   Он все ближе и ближе.
   Сев.
   Это всегда случается ночью. Кажется, звезды покидают небосвод, чтобы припасть к земле в страстной попытке обрести невозможное, но желанное. И обретают. Не все, благодарение Божу и Боженке, не все. Но даже одного-единственного проросшего Семени бывает достаточно, чтобы вздернуть сонный мир на дыбы. Каков будет нынешний раз? Я ничего не знаю о прошлом Севе, да и не мог узнать, потому что еще не встретил тогда своего наставника и не попал в ученичество, но уж сейчас не упущу ни единого мгновения. Ни одного да-йина. Иначе зачем столько всего было потрачено и приобретено?
   Он уже почти на пороге.
   Не моем, правда: меня-то Сев пугливо обойдет стороной, но в мире слишком много дверей, ожидающих тихого стука. И они откроются, можно быть уверенным. Откроются, проложив тысячи путей от добра к злу и обратно. Придется ли мне пройти каждым из них? Возможно. Ну и пусть. Всего-то и нужно, что справить пару лишних сапог и посох покрепче.
   Он нетерпелив в своем предвкушении, но и я тоже. Наши силы равны, однако исход войны неизвестен заранее никому из нас, потому что мы всего лишь полководцы, а поле боя всегда остается за солдатами…

   Здесь…
   Прежде чем в последний раз прильнуть к ворсистому бумажному листу, кончик гусиного пера тщательно потерся о бронзовые завитки крышки, предназначенные как раз для избавления письменного прибора от черных прилипчивых комочков, и только потом окунулся в темные глубины чернильницы. Ноллон со-Логарен задержал дыхание, как делал всякий раз, заканчивая работу, и медленно вывел под ровными линиями то цепляющихся друг за друга, то разрывающих объятия букв: «Писано в двенадцатый день весны года 735 от обретения Логаренского Дарствия».
   Ноллон со-Логарен служил городским писарем и честно трудился с утра до ночи, за скромную плату составляя горожанам письма, по большей части управные и распорядительные, однако ничуть не реже встречались послания одного любящего сердца другому. Пожалуй, лишь за возможность прикоснуться к хрупким чувствам других людей Ноллон и прощал своей службе унылую незавидность. Впрочем, воспитанник дарственного приюта даже в самых смелых мечтах не помышлял о большем, чем уже достигнутое.
   Преждевременно осиротевшее дитя, брошенное гулящей девицей на стороннее попечение, а быть может, жертва междоусобиц, время от времени вспыхивающих костерками то здесь, то там, хотя не дай тебе Бож вслух усомниться в шаткости мира, наполняющего пределы благословенного Дарствия! Ни роду ни племени, одно только короткое со-Логарен, удостоверяющее, что человек признан подданным его милости Дарохранителя. Но и такую подачку тоже нужно было заслужить, ведь Дарствию необходимы не одни лишь вольные жители.
   Дарохранитель. Не посланник иных сил, а человек, принявший на себя заботу о тысячах миль и тысячах душ. Человек, чье смирение настолько велико, что даже имя, данное при рождении, отставляется в сторону и ждет часа, когда будет торжественным прощанием высечено на надгробной плите. Хотя как можно по доброй воле отказаться от драгоценности наследственного имени? Этого Ноллон не понимал. Единственное, чем он мог себе объяснить столь беспечное поведение управителя Дарствия, – древний и славный род, обросший столькими добавлениями к изначальному имени, что нести их груз труднее, чем решиться сбросить с плеч. Правда, поговаривали, будто никакого Дарохранителя и не существует вовсе, а есть несколько ненасытных знатных дворян, правящих страной под маской красивой легенды. Однако писарь, повидавший на своем веку многих пытливых и неугомонных искателей правды, хорошо запомнил, чем обычно заканчивались их поиски. И добро бы прилюдным наказанием или обличением, так нет. Молчание и забвение провожали в последний путь любого, вознамерившегося проникнуть в государственные тайны. Забвение на все последующие времена.
   Ноллон промокнул строки только что составленного письма, убирая излишки чернил, и положил лист бумаги на невысокую пока стопку уже исполненных заказов. Все они были вечерние, принятые после вчерашнего обеденного часа. Почему-то до полудня всегда тихо и почти скучно, единственное развлечение – наблюдать за приходящими в харчевню посетителями, но и их поутру еще очень мало, одни лишь служивые люди, подкрепляющиеся перед началом или возвращением к трудам на благо Дарствия и Дарохранителя.
   Вот те двое, к примеру, выбравшие стол рядом с писарским, тоже у окна. Чтобы греться в пока еще скупых лучах солнца, постепенно, однако же вполне заметно с каждым новым днем весны набирающегося теплоты и силы раздвигать плотные белесые облака? А может, чтобы без помех видеть улицу и проходящих по ней горожан? Ноллон близоруко сощурился, вглядываясь в поблескивающую бляху на левой стороне камзола того, кто сидел к писарскому столу лицом.
   Так и есть, Недремлющее око. А второй, стало быть, сопроводитель, потому что хоть и сидит сейчас здесь, совсем близко, но словно и нет никого на занозистой скамье. Гладкие темные волосы растворяются в туманной дымке смеси солнечного света и харчевенных сумерек, а серо-желтая ткань форменной одежды сходна по цвету с каменной кладкой всех без исключения столичных домов, и кажется, что не человеку в спину смотришь, а стене. Правда, стены бывают разные, а какова эта, теплая и дышащая, понять невозможно. Защищающая или все же преграждающая?
   Ноллон со-Логарен моргнул, избавляясь от наваждения, и трусливо опустил глаза к чистому листу бумаги. Ну его к Боженке, сопроводителя этого, хлопот и без него хватает.
   Кончик пера скользнул по густой глади чернил, снова на недолгое время попрощался с блеском тщательно начищенного металла и начал выводить: «Милостью Дарохранителя, да незыблемым будет…»

   И сейчас…
   – Ты скучный человек, Ханнер.
   Слова стекали по мареву застоявшегося воздуха на липкий пол, капли пива – в кружку, надкусанную неизвестным, но, вне всякого сомнения, буйным выпивохой, а я терпеливо пережевывал вместе с полоской сыра желание встать, повернуться, уйти и навсегда забыть о красной сеточке лопнувших сосудов в глазах Атьена Ирриги со-Намаат, Серебряного звена Малой цепи надзора, в миру благосклонно позволявшего называть себя эрте Атьен, а за глаза именуемого подчиненными просто Ать, прозвищем, которое почти всегда сопровождается закономерным дополнением. И если из какого-то закутка Наблюдательного дома раздавалось приглушенно-недовольное: «Ать его!», не было нужды подходить ближе и интересоваться, кем или чем обижен человек, в сердцах помянувший моего сотрапезника. Почти постоянного, надо сказать, и именно сие постоянство, длившееся уже более полугода, удерживало меня от каких-либо решительных действий, ибо, как говорят старые, мудрые люди, тот, кто силен терпением, всегда добивается цели.
   Моя цель оказалась чрезмерно капризной любовницей, не снисходящей ни до силы, ни до хитрости, ни до покорного ожидания. Изредка она показывала край своей одежды, манила пальчиком, а то и дарила мимолетную улыбку, но всякий раз ускользала, не давая даже прикоснуться. А годы… Годы шли неторопливым, но ни на мгновение не сбивающимся с ритма походным маршем, и не далее как сегодня утром, собираясь на службу, я обнаружил, что складка над поясным ремнем уже состоит не из одной только ткани рубашки, стало быть, дни срока, отпущенного на раздумья и действия, истекают. Жизнь не закончится, разумеется, с чего бы ей вдруг так поступать? Вот только если раньше выбор принадлежал мне, теперь выбирать будут другие. И не в мою пользу.
   А самое мерзкое не ощущение, что тебя загнали в угол, а то, что это известно всем вокруг. Тот же Атьен, лукаво посматривающий на меня поверх редко скучающей на столе глиняной кружки, я уверен, еле сдерживает презрительные смешки. Вот если бы мы уже возвращались с докладом об исполнении дел, мой собеседник непременно дал бы волю гнусным и двусмысленным шуткам, так что можно вознести хвалу Божу и покуда дышать спокойно, ибо никто, находясь в здравом уме, не станет ссориться с сопроводителем на половине пути, потому что…
   – Ты скучный человек, – тоном судьи, оглашающего приговор, повторил счастливец, удостоенный чести называться Серебряным звеном.
   – Да, эрте, – тщательно избегая поспешности, согласился я, чтобы избавиться от необходимости в третий раз выслушивать одно и то же.
   Атьен хитро прищурился, однако не стал томить напряженным ожиданием новой каверзы, заключив:
   – С тобой скучно, зато спокойно.
   Пояснения не последовало, словно Ирриги со-Намаат предоставлял мне возможность обратиться к нему с вопросами. Впрочем, на подобную уловку я уже давно не попадаюсь: добродетель сопроводителя состоит прежде всего в немногословности, поскольку мы – тени, идущие след в след и обретающие плоть лишь в том случае, когда должны стать каменной стеной, защищая Ведущего. А пустые разговоры, пусть даже в минуты короткого отдыха, недопустимы ни уставом, ни благоразумием, которое в свое время и добавило главу о предпочтительном молчании. Сразу после того, как особо болтливый сопроводитель стал причиной многочисленных смертей. Что именно он ухитрился натворить, нам не рассказали ни на церемонии присяги, ни потом, но причин усомниться в правильности решения Начальственного совета за все время службы почему-то не возникло.
   – Спокойно… – Атьен сделал мрачную паузу и хохотнул: – Как в могиле!
   Я тоже позволил себе улыбнуться, только мысленно, чтобы не вспугнуть красногрудую голубицу удачи.
   Неужели сереброзвенник по-настоящему доволен моей службой? Наверняка. Иначе бы разговор не зашел о покое, потому что мужчина, разменявший пятый десяток лет, а заодно обзаведшийся проседью в некогда густо-черных волосах и бороздами морщин на покатом лбу, давно уже осознал истину, к которой жизнь подвела меня в последний год.
   Покой. Вот и все, что становится нужно, когда проходишь серединный рубеж на пути от рождения к смерти.
   Сражения и страсти хороши для юнцов, не обремененных планами на будущее, заходящими дальше завтрашнего утра. Не спорю, мне тоже когда-то доставляло удовольствие чувствовать затылком дыхание смерти, от которого кровь вскипала и пускалась вскачь, прогоняя все мысли, кроме одной. Мысли о победе в очередном поединке. То, что главный враг, стоящий за плечом каждого следующего противника, неодолим, я начал понимать, когда впервые проснулся от боли в спине. То ли крутанулся во сне, то ли натянуло сквозняком, то ли… Именно долгий перебор причин меня как раз и ужаснул. Вечером в постель лег беспечный юноша, а утром встал, надо сказать, с превеликим трудом, человек, незаметно перешедший в следующую пору существования. Зрелость неплоха сама по себе, грешно посылать ей проклятия и укоры, но она потребовала взглянуть на прошедшее время и принесенные им плоды трезво. Настолько трезво, чтобы увидеть: за моей душой ничего нет.
   Справиться с безотчетным ужасом, охватившим меня в тот день, удалось не сразу и не быстро, понадобилось много часов, проведенных в тяжелых раздумьях, чтобы решить, куда и как двигаться. Собственно говоря, особого разнообразия выбора не было ни в целях, ни в средствах. Полагаться на счастливый случай показалось мне глупостью, и ставка была сделана на терпение и упорство, в полнейшей точности с завещанием отца, наставлявшего меня «служить со всем возможным тщанием и прилежанием».
   Что ж, вот лишний повод убедиться в мудрости возраста: я почти добился своего. Еще десяток-другой совместных походов по городу, и Атьен наверняка замолвит за скромного сопроводителя словечко перед своим начальством. Разумеется, самое большее, на что я могу рассчитывать, это Стальное звено, но недаром же все двенадцать последних смен со-Намаат таскает с собой именно меня!
   Теперь важно не сделать ни малейшей ошибки. Осталось совсем немного, совсем чуточку потерпеть, и можно будет больше не волноваться о будущем. Еще пара-тройка шагов и…
   – По коням: работа заждалась! – Атьен с заметным сожалением провозгласил завершающий трапезу тост и опрокинул в рот остатки пива.
* * *
   Малая цепь надзора на то и была малой, что вмещала в себя всего три дюжины Звеньев, каждому из которых на кормление была отдана своя горсть торговых домов. Плодоносящие поля Ирриги со-Намаат простирались от Третьей дуги до Четвертой: место не самое прибыльное, но зато населенное сговорчивым людом, а чем меньше сил прикладываешь к исполнению службы, тем она завиднее. По крайней мере, так считал я. Как именно мой Ведущий оценивал беспечную легкость своих прогулок, происходящих ровно раз в три дня, мне было доподлинно неизвестно, а степенно застывшие в выражении благости черты лица Атьена не поддавались изучению.
   Впрочем, если бы кто-то узнал, что я не способен каждую минуту определять с необходимой точностью чувства и намерения того, кого сопровождаю, меня без вопросов и сожалений выгнали бы. Взашей. С другой стороны, может быть, именно тогда мне и удалось бы вздохнуть спокойно?
   Последним в списке назначенных к посещению стоял дом Лоса Ренно со-Ремет, купца, уже много лет снабжающего столицу пушистыми шкурами зверей с северного побережья. Не сказать чтобы сей товар пользовался большим и настойчивым спросом в Веенте, где по наступлении зимы на каждой улице выставлялись с промежутком в пять десятков шагов общественные жаровни, позволяющие согреться городскому люду, как имущему, так и побирающемуся. Мех требовался господам, предпочитающим проводить морозную зимнюю пору в загородных имениях. Что же касается слуг, то те успешно довольствовались шкурами обитателей здешних лесов, ведь когда тебя гоняют в хвост и гриву с утра до вечера, впору, наоборот, скидывать все лишнее, потому что скорее сопреешь от усердия, нежели застынешь.
   Медленно, но верно в столицу Дарствия шла весна, стало быть, сегодняшнее посещение купца было последним перед долгим перерывом до первых осенних заморозков. Оно и к лучшему: успею отдохнуть от пыльно-приторного запаха шкур, которым пропитан весь купеческий дом. А еще любопытно будет поглядеть на Атьена, станет ли тот искать повод для лишнего приработка или благосклонно отпустит купца восвояси и с нетронутым золотым запасом, так сказать, порежет цыплят или оставит на разведение. За время сопровождения я видел в исполнении сереброзвенника и строгость и щедрость, но, пожалуй, до сих пор не мог сказать точно, что служило причиной принятия того или иного решения. Случалось, Ирриги со-Намаат выжимал последние деньги из небогатых торговцев, благодушно прощая прегрешения тем, кто мог бы заплатить втрое и не обеднеть, а случалось и наоборот. И иногда мне вдруг начинало казаться, что Атьен просто забавляется, поступая ровно в противовес моим ожиданиям: мол, смотри-смотри, все равно ничего не выглядишь, потому что не ровня мне и еще долго ровней не станешь.
   – Проходите, проходите, эрте, милости прошу!
   Лос Ренно, заметно нагулявший за зиму жирка, расплылся в подобострастной, но все же тревожной улыбке. Чувствует подвох? Вполне возможно, ведь у него куда более запоминающийся опыт общения со Звеньями Цепи надзора, чем у меня. Я всего лишь сопровождаю, не получая ни удовольствия, ни лишней монеты к жалованью, а купец должен быть прозорливым и понятливым, чтобы не потерять доброе имя и доходы.
   Ирриги со-Намаат ответил на приветствие не менее умильной гримасой, напоминая при этом кота, когтистой лапой прижимающего пойманную пташку к земле и лениво думающего, поиграть с ней немного для вида или сразу оторвать голову.
   – Доброго дня, эрте Лос, доброго весеннего дня!
   Ага, все же намекнул на завершение надзорных посещений. Итак, предстоит полное выворачивание карманов и кошельков? Что ж, остается только учиться, тем более если вскорости мне предстоит заняться тем же самым, но уже в качестве Ведущего.
   Атьен сел в подобострастно пододвинутое самим хозяином дома кресло, а прислужник – худенький паренек с коротко стриженными по купеческим обычаям волосами – успел поставить на стол перед Серебряным звеном кружку с подогретым вином ровно за мгновение до того, как объемистый зад Ирриги коснулся затейливо вышитой кресельной подушки. Неужели и меня скоро будут привечать с подобным усердием? Даже не верится. Впрочем, в лучшее мне не верилось никогда. Не было повода.
   Тень, невнятная и незаметная. Молчаливый призрак, стоящий за плечом то одной, то другой чиновной персоны. Сопроводителей не видят, даже если смотрят в упор, и сие есть величайшая загадка, помогающая мне скоротать тягучие минуты ожидания очередного приказа.
   В чем секрет? В покрое одежды? В цвете волос? В чертах лица? Да, по большей части мы похожи друг на друга, как горошины одного стручка, но взгляды прохожих, словно нарочно обученные, скользят мимо нас, взятых и вместе и по отдельности. А ведь когда-то я почитал счастьем и большой удачей стать одним из Межзвенных… Понадобилось несколько долгих лет, чтобы понять: то, что находится между Звеньями, называется пустотой. Да, она необходима, чтобы Цепи оставались гибкими и подвижными, и все же о ней вспомнят лишь в крайнем случае. Когда ее не станет. Пустота, по велению службы наполняющаяся материей, разделяющей и соединяющей…
   Меня и вправду нет, потому что сейчас я – это комната со всяческой утварью и два человека, занятых общим делом.
   Я состою не из мяса и костей, а из тропок от шкафов к креслам. Тропок, огибающих меховые холмы выставочных стоек, бегущих от угла до угла, стелющихся напрямую и наискосок, истоптанных и покрытых нетронутым слоем пыли.
   Я дышу в такт хитроумному торговцу и коварному сереброзвеннику, которые и не подозревают, что есть сейчас в этом мире место, где они находятся ближе друг к другу, чем сросшиеся до рождения близнецы. Но это и к лучшему, иначе очередной вдох разорвал бы мою грудь пополам.
   – С чего изволите начать? – нервно потирая ладони, спросил Лос.
   Мой Ведущий сделал вид, будто напряженно раздумывает, а потом изрек фразу, остающуюся неизменной в любое время года:
   – Милостью Дарохранителя и праведностью его… Последний обоз, на который было получено разрешение, уже пришел?
   – Намедни, эрте. Только-только успели разгрузить.
   – Напомните мне, что прибыло с ним в столицу.
   Купец довольно резво для своего возраста и веса метнулся к шкафу, стоящему тут же, в лавочной комнате, взял с полки приходную книгу в самом ярком, не успевшем еще потускнеть от многочисленных прикосновений переплете, торжественно положил сей фолиант на стол перед Серебряным звеном и раскрыл на последней исписанной странице. Атьен углубился в изучение мелкобуквенных строчек, а я получил несколько мгновений передышки.
   От скуки можно было вчитаться в подробнейший перечень шкур и уплаченных за их ввоз податей: находясь за левым плечом Ведущего, я ясно видел почти всю страницу книги, за исключением того участка, по которому медленно скользила, преследуя очередную строчку, ладонь Атьена. Однако сопроводителю полагалось наблюдать за тем, что происходит вокруг купли-продажи, а не внутри нее, и я никогда не нарушал установленных правил.
Чтение онлайн



[1] 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация