А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Вредная привычка жить" (страница 2)

   Глава 2
   Я по-прежнему не люблю магазины и становлюсь незаменимой сотрудницей процветающей фирмы

   Когда я иду в магазин, то мысленно беру с собой пистолет: я готова пристрелить себя в примерочной, когда надеваю брюки или кофту в обтяжку.
   Я готова себя пристрелить сто миллионов раз.
   «Смерть в примерочной»,
   «Она убила себя, разочаровавшись»,
   «Пуля избавила ее от депрессии»,
   «Русская рулетка – надень брюки 46-го размера» – вот такими заголовками пестрели бы газеты, если бы я хоть раз действительно взяла с собой в магазин пистолет.
   – Девушка, покажите эти брюки.
   – Какой у вас размер?
   У меня нет размера, потому что у меня нет уже никаких нервов, чтобы иметь этот самый дурацкий размер.
   – Покажите брюки, – напираю я.
   – А какой у вас размер?
   Может, она неживая, может, она не понимает, что у меня-то 46-й размер, но налезает только 48-й?
   Она что, никогда сама не была в примерочной, или она не знает, как тяжело признать свое поражение перед лишним куском карамельного торта?
   – Да дайте же мне эти брюки! – ору я, и девушка, вздрогнув, протягивает мне то, что я требую.
   Я иду в примерочную, Солька семенит за мной.
   – Ну что ты орешь, с тобой стыдно ходить по магазинам, – шипит она мне в спину.
   – Мне тоже стыдно ходить с тобой в закусочную, но я же хожу.
   – А что, что такого?! – возмущается Солька
   – А то, что суп – это суп, и его едят ложкой. Бутерброд – это бутерброд, и его не надо разламывать на 25 кусочков, выстраивать их в ряд и только потом есть. Не надо есть из моей тарелки, потому что это моя тарелка, не надо пить мой компот – это мой компот, и не надо, в конце концов, обгладывать кости с таким видом, как будто это – самое вкусное в курице!
   – Хватит, хватит, – уступает мне Солька, потому что перед примерочной мне лучше не перечить, да и аргументы у меня железные.
   Брюки 46-го размера, и они на меня налезают. Они на меня налезают, но вот я не влезаю в них, у вас такое бывает? У меня – всегда: я всегда слишком велика для простого и естественного.
   Солька смотрит на мою обтянутую тканью попу и говорит:
   – Если свитер надеть навыпуск, то ты – богиня.
   – А если вообще без свитера, – спрашиваю я, – то тогда как?
   Тогда я что, не хороша собой? Этого не может быть, и я поворачиваюсь задом к зеркалу.
   – Кто виноват, – говорит Солька, – что у тебя такая большая… душа.
   Потом, помолчав, добавляет:
   – Давай попробуем 48-й.
   – Что? Что?! – вскидываю я брови.
   Признаться себе, продавщице, да всему миру, что у меня большая душа и она никак не хочет помещаться в эти брюки?!
   – Нет! – ору я и победно выхожу из примерочной.
   Солька идет за мной.
   – Заверните, – говорю продавщице, и она нервно сует брюки в пакет.
   Она знает, что мысленно я взяла пистолет с собой… что я готова разорвать весь мир не потому, что я такая плохая девчонка, а потому, что у меня очень большая… душа.
   Я иду вперед.
   Солька шепотом извиняется перед продавщицей и топает за мной.
   – Ну и в чем ты пойдешь на работу?
   – У меня есть одна юбка.
   – Коричневая?
   – Да.
   – Это не юбка, – говорит Солька с жалостью.
   – Правильно, это не юбка – это моя жизнь!
   Солька молчит: спорить со мной бесполезно.
   Мы поднимаемся к себе на этаж. Слава пилит. Надежда умирает последней, и я звоню в его дверь.
   – Ты голубой?
   – Нет, – спокойно отвечает Слава, совершенно не удивляясь вопросу.
   – А почему? Почему ты не голубой?! – истерично кричу я.
   Славка смотрит на Сольку и ищет в ней спасение, но та лишь пожимает плечами и крутит пальцем у виска. Похоже, это входит у нее в привычку.
   – Если ты так хочешь, – говорит Славка, – если тебя успокоит это, то я стану голубым.
   – Спасибо, друг, – говорю я и иду к своей квартире, по пути пиная дверь Альжбетты.
   Она высовывается в коридор, пока я нервно тереблю ключи, понимающе смотрит на Сольку и спрашивает:
   – Что, опять в магазин ходили?
   – А сколько тебе лет? – спрашиваю я, злорадно поглядывая на Альжбетку.
   Скорость зарождения гадостей в моей большой душе происходит всегда просто молниеносно, я даже люблю себя в такие моменты, потому что я непобедима!
   Альжбетта закрывает дверь, я облегченно вздыхаю и захожу в квартиру.
   – Зеленый чай вчера кончился, – сообщает Солька из кухни.
   – Значит, пришел конец моим почкам.
   Убираю брюки в шкаф и кладу их на стопку одежды 46-го размера – придет день, придет день…
   Солька идет к себе за чаем, а я достаю коричневую юбку, тяжело вздыхаю и утешаюсь тем, что мои профессиональные способности затмят даже эту юбку. Я по телевизору видела, что делают секретарши, и вот что я вам скажу: налить чай я уж как-нибудь смогу, да я просто профессионал в разливании чая!
   На следующий день я отправилась на новое место работы. Я была бесподобна и решительна: Солька объяснила мне, что такое факс и ксерокс, и я могла бы с закрытыми глазами собрать и разобрать два этих необходимых в жизни агрегата.
   – Вы кто? – спросила меня тоненькая женщина в тоненьких очках.
   – Я ваша новая секретарша, трепещите!
   Тоненькие очки поползли вверх, а женщина явно дала усадку по всем своим габаритам.
   – Валентин Петрович, Валентин Петрович! – заверещала она сиплым голосом. – К нам новая сотрудница!
   Видно, назвать меня секретаршей у нее просто язык не повернулся.
   Валентин Петрович, чувствуя неладное, вышел в коридор.
   Вообще-то внешне я нормальная, это внутренний мир мой столь богат, что не все его выдерживают. Я вспомнила наставления и заклинания Сольки и изобразила на лице добрую и ласковую улыбку сироты.
   Валентин Петрович сказал сухое «пройдите», и я оказалась в приемной, далее шел его рабочий кабинет.
   – Здесь вы будете работать, – сказал мой начальник, указывая на стол, заваленный аппаратурой и бумагами.
   Я неплохо владею компьютером, но тут просто не удержалась.
   – Я такую штуку по телевизору видела, – сказала я, показывая на монитор.
   Все мое существо кричало: гоните меня, гоните, я не хочу у вас работать, я вообще работать не могу, я людей боюсь, или люди боятся меня, – не помню, в чем в последний раз меня обвиняла моя мама.
   – Я рад, что вам у нас понравилось, – мрачно глядя на меня, сказал Валентин Петрович.
   Мне показалось, что ему вообще-то все равно, кто тут будет заливать заварку кипятком и тыкать пальцем в клавиатуру, я или еще какая-нибудь мечтательница.
   – Взаимно, – кивнула я головой и сразу взялась за дело.
   Я сгребла весь хлам с моего рабочего места на подоконник и уселась за стол. Хлам не дал мне возможности передохнуть, потому что шумно съехал с подоконника на пол.
   – Вот так! – многозначительно сказала я и положила ногу на ногу. Моя коричневая юбка зацепилась за гвоздь на стуле, я просунула руку под стол и стала проделывать там некоторые манипуляции, которые, по моему мнению, должны были освободить меня от столь глупого заточения. Валентин Петрович посмотрел на стоящую рядом тоненькую женщину в тоненьких очках и сказал:
   – Любовь Григорьевна, сотворите чудо, – и вышел из комнаты вон.
   – Вам, милочка, – обратилась ко мне Любовь Григорьевна, – надо немного заняться собой, и потом, ваши слова… они несколько резки и грубоваты, а вы же лицо фирмы!
   – Хорошо, – пообещала я, – завтра я перед работой почищу зубы и надену новые брюки, и дай бог вам терпения, когда вы будете проходить мимо меня.
   Время шло, но меня все не увольняли.
   – Понимаете, нам очень нужна секретарша, но желающих на это место предостаточно, так что, милочка, в ваших интересах как-то изменить ситуацию и подумать о своем более подобающем поведении.
   – Любовь Григорьевна, вы прекрасны, – сказала я, закатив глаза.
   Тоненькие очки съехали на нос, а тоненький голосок переспросил:
   – Что? Что вы говорите?!
   – Я говорю, что вы прекрасны, вы являете собой образ законченного стиля и полной неготовности к миру, который, возможно, еще распахнется перед вами…
   Любовь Григорьевна, по всей видимости, жила замкнутой жизнью. Вряд ли она позволяла себе оглянуться в сторону понравившегося ей мужчины или просто выпить кофе в какой-нибудь забегаловке, наверняка она страдала от неразделенной любви к одному из сотрудников, и наверняка она не знала, что я – это тот экземпляр душевности и человечности, который все это ей предоставит в самое ближайшее время.
   От моих слов Любовь Григорьевна села на стул.
   – Воды? – заботливо предложила я.
   – Нет, нет! – испугавшись, она подпрыгнула с места.
   Наверное, вода из моих рук ей заранее казалась отравленной, и она уже представляла, как скончается в корчащих ее тоненькое тело муках.
   – Как хотите, – пожала я плечами, – а вы здесь кто? Владычица морская или как?
   Любовь Григорьевна гордо выпрямилась: вот момент, когда она может заткнуть меня! Так она думала: по всей видимости, она не знала, что заткнуть меня невозможно.
   – Я финансовый директор.
   – Я рада за вас, – искренне сказала я, складывая хлам, свалившийся с подоконника, обратно на подоконник. – Наверное, тяжело досталась вам эта должность.
   – В каком это смысле?
   – Учились много, в каком еще может быть смысле!
   Я хотела добавить: «Посмотрите на себя», но сдержалась.
   – У меня за плечами университет и аспирантура, – гордо сообщила тоненькая директриса.
   – Ну и как?
   – Что как?
   – Принесло вам это заслуженное счастье?
   – Мне кажется, – строго начала Любовь Григорьевна, – вам пора уже приступить к своим обязанностям, мой кабинет вот здесь. – И она указала прозрачным пальцем на еще одну дверь в приемной.
   – Я так понимаю, что я и ваша секретарша тоже? – осведомилась я.
   – Вы понимаете правильно, и я не потерплю разгильдяйства и неуважения, – сказала Любовь Григорьевна более мягко.
   Я внимательно посмотрела на нее и улыбнулась: есть контакт! Она, сама того не ведая, уже любила меня. Так всегда бывает, надо было время засечь: за сколько минут она прикипела ко мне? Все же большая душа – это сила!
   Когда за ней закрылась дверь, я сказала ей вслед:
   – Сработаемся, Любовь Григорьевна…
   К обеду я перезнакомилась почти со всеми, вернее, все перезнакомились со мной. Такое впечатление, что им делать было нечего, как только заглядывать ко мне в приемную и говорить свое дежурное «ой!».
   Любовь Григорьевна не вылезала из кабинета до вечера: понятное дело, она боялась меня. Валентин Петрович пару раз просил чай, что я виртуозно выполняла. Я посоветовала ему пить зеленый чай, дабы его почки однажды не оказались в тазу какого-нибудь уролога или кто там лечит эти почки.
   Валентин Петрович поперхнулся чаем и попросил меня купить зеленый.
   Я же говорю, что, по большому счету, я несу людям добро, и уж если я была в свое время готова спасать и охранять океаны, то поверьте, людей-то я уж как-нибудь отмажу от мирской суеты.
   Завал на столе был мною побежден в рекордно короткие сроки: я взяла из шкафа коробки и свалила все туда. На столе остался только компьютер, подставка с ручками, ежедневник и горшочек с кактусом.
   Кактус находился на последней стадии издыхания, и я уже намеревалась сделать ему искусственное дыхание, когда открылась дверь и волшебный мужчина обратился ко мне со словами:
   – Вы секретарь?
   – Отныне и навсегда.
   – Это надо напечатать до завтра.
   – А вы кто?
   – Начальник отдела планирования, – сообщил уверенный в себе блондин.
   Эх, на беду он родился блондином, я их не люблю – ни с супом, ни на закуску, ни в качестве трофея, вернувшись с охоты… Нет, я не люблю блондинов!
   – Боюсь, я не смогу выполнить вашу просьбу, я тут, знаете ли, пашу на…
   Я замялась в поисках фамилий своего руководства. На дверях оказались таблички, и я продолжила:
   – Я пашу, как вол, на Селезнева и Зорину, а вам нужна своя, личная, на все готовая секретарша.
   – Значит, не будешь печатать?
   – Нет.
   – Хорошо подумала?
   – Да.
   Волшебный мужчина направился прямиком к Селезневу. Мне не жаль было бы постукать пальцами по клавиатуре для этого пижона, но дедовщины я не терплю: у него должна быть своя секретарша или кто-то в отделе, уже давно привыкший выполнять подобную работу, так что, простите, – вас здесь не стояло.
   Я была уверена в своей правоте, но вместе с этой правотой наверняка нажила себе одного врага, начальника отдела планирования, в народе – Семенова Бориса Александровича.
   Выходя из кабинета Селезнева, он смерил меня таким взглядом, что кактус окончательно скукожился и упал, что меня тронуло до глубины души. Не обращая внимания на каменное лицо Семенова, я выковыряла пальцем дырочку в сухой земле и упрямо воткнула туда остатки кактуса, потом открыла маленький пакетик с яблочным соком и со словами: «Пей, маленький» – полила его из трубочки. Колючки больно застряли под кожей, но разве я могла об этом думать, когда на моем столе умирал одинокий, забытый людьми кактус.
   Глядя на все это, Семенов Борис Александрович здраво решил, что мне лучше не доверять свои бумажки, и ритмичным шагом покинул приемную.
   Вечером, собирая пожитки в сумку, я стащила пару блокнотов, три ручки, еще ластик и коробочку скрепок и сделала вывод, что, раз меня не уволили сегодня, меня не уволят никогда.
   Итак, у меня есть работа.
Чтение онлайн



1 [2] 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация