А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Принуждение к любви" (страница 7)

   Глава 8
   Ордалия

   [8]
   Мои расчеты и планы оказались бессмысленной и зряшной ерундой. Все оказалось просто. Я шел по Крещатику, а навстречу мне шел Веригин. Все-таки Киев маленький город. Здесь все происходит на Крещатике или рядом с ним. Я думал о Разумовской и потому даже не заметил Веригина. Он сам окликнул меня.
   – Пан Ледников, а вы здесь по какому случаю?
   Остановившись, я какое-то время без всякого умысла недоуменно таращил на него глаза. На Женьке была вязаная шапочка, опущенная на самые глаза, которые скрывались за очками-хамелеонами, совершенно почерневшими под ослепительным киевским солнцем, отражавшимся от снежных сугробов.
   – Веригин, ты, что ли! Здорово! Вот не ожидал! А ты тут чего?
   Я очень непосредственно и убедительно хлопнул его по плечу. Благодаря Анетте мысли о воплях и поручениях Бегемота, естественно, вылетели у меня из головы, и наша встреча с Веригиным не могла при всем желании пройти более натурально.
   Спустя несколько минут мы уже сидели в ближайшем ресторане, и он рассказывал мне о своих впечатлениях от оранжевой революции. Надо признать, он быстро врубился в тему. Он был умный, непредвзятый и честный наблюдатель. А еще он умел анализировать и обобщать. И не боялся это делать. Хотя в нынешней ситуации нормальному русскому человеку данное занятие не могло быть приятным.
   Когда мы пропустили пару рюмок, я сказал:
   – Я читал твой последний репортаж в «Эхе».
   Веригин лишь скривился в ответ.
   – Да нет, правда. Что ты рожу кривишь? В принципе все точно. И красочно – с деталями, с картинками…
   Тут я поймал себя на мысли, что на самом-то деле готовлюсь к другому, настоящему разговору. А необязательные слова про его репортажи – это так, то ли проверка боем, то ли усыпляющий газ.
   – Очень трогательное замечание, – поежился Веригин. – У нас на филфаке был преподаватель Вальдемар Федорович Велик, который на наших контрольных работах писал что-то вроде «Очень красиво и старательно. За что вам большое спасибо». Таким манером он демонстрировал, что относится к нашим усилиям примерно как к детским каракулям. Никакого другого смысла он в них не видел.
   – Ладно, не кокетничай, мне действительно понравилось.
   – А ты не юродствуй, понял! – как-то уж слишком яростно выдохнул он. – Что там может нравиться? А то мы с тобой не знаем, как сии блюда готовятся. У моих нынешних начальников принцип четкий: «Чтобы было, как в «Коммерсанте». Вот я им и впариваю. Рецепт простой. Бесконечный циничный стеб, живописные детальки, чтобы было «смачненько», как украинцы говорят. А еще – видимость объективности. Объективность, но такая, чтобы ясно было, кто тут наш, а кто чужой. Делов-то! Мне тошно становится, когда вижу, как ловко я насобачился варить эту бурду. Я даже стал иногда думать, что по-другому уже и не умею.
   – Ну ладно, ты хоть объясняешь людям в Москве, что тут действительно творится, на самом деле.
   – А ты думаешь, им это нужно? Представляешь, в редакции перед отъездом люди у меня спрашивали, какая разница между Ющенко и Януковичем. Им надо было это растолковывать. И именно они сегодня полируют мои тексты. Им виднее, кто прав, кто виноват. Что нужно, а что не нужно украинскому народу!
   – Я тебе говорил, когда уходил из «Эха», с кем ты остаешься. С этими ребятами уже тогда все было ясно.
   – От тех ребят в газете уже никого не осталось. Они разбежались сразу, как только начались проблемы с деньгами, – засмеялся Веригин.
   – Ну да, а на их место пришли точно такие же. А потом и эти сбежали. И пришли новые. Но опять такие же. Старик, в этом деле уже ничего не переменится. Тут, во-первых, взломан генетический код. Теперь они плодят только себе подобных. Другим неоткуда взяться. А во-вторых, даром, что ли, журналистика все больше становится женской профессией. Ты посмотри на составы редакций – одни бабы. Маша, Алиса, Лена, Катя, Дуня, Рита, Фекла… И вдруг среди них какой-нибудь Игнат! Или Трофим. Представляю я себе этого Игната!
   – Ты представляешь, а я с ними работаю.
   – А с другой стороны, какую уж такую ценную мысль тебе не дают донести из Киева до российской общественности? Она у тебя есть, эта мысль? Если честно?
   Веригин на какое-то время призадумался, видимо, прикидывал, достоин ли я этого самого откровения. Похоже, кое-что внушающее доверие во мне еще было.
   – У меня ощущение, что там, в России, вообще не понимают, что тут происходит, – сказал он. – Не понимает никто. В том числе на самом верху. И потому столько глупостей и ошибок. Но что поделаешь, если наши ребята, облеченные властью, просто не представляют себе, что такое национальный вопрос?! То есть они про это слышали, конечно, но никогда не щупали по-настоящему, собственными пальчиками. А тут, извините, самому нужно за вымя подержаться, самому в этом пахучем навозе повозиться. Ты думаешь, они представляют себе весь этот клубок фобий, страхов, комплексов, маний, которые складывались веками? Оттачивались до неуязвимого совершенства? Как же! Не знают они, что это такое, не пробовали! И потому не могут знать, что тут вот, на Майдане, на самом деле происходит.
   Мои наводящие вопросы Женьке давно уже не требовались. Так что мне оставалось только слушать.
   – Как всякая революция, это «помаранчевое» действо не поддается какому-то единому определению. Тут много всего намешано – и хорошего, и подлого, и правды, и вранья… Но есть главный смысл происходящего. Есть ядро. Есть суть, которую превозмочь уже будет невозможно, чем бы все ни закончилось. Ты пойди на Майдан, и тебе все будут радостно объяснять, что там нет ничего антироссийского. А тем более – антирусского. Что тут половина людей с русскими фамилиями, а чуть ли не все говорят по-русски. И все это так, но… Но просто они не хотят больше быть русскими и с русскими. Всего-навсего. Они отказываются от русской судьбы, от ноши русского человека. От его тягот и долгов, от проклятий и торжеств, от святынь и преданий! Отказываются окончательно. Напрочь! Уже навсегда. Они хотят быть другими людьми. Больше того, убеждены, что они уже другие. Не убеждены даже, а – верят. А с верой спорить бессмысленно.
   – Но верить можно и в ересь, и в дьявольские наущения, – сказал я, чтобы немного разрядить обстановку.
   – А ты попробуй сначала отлучи их от истинной веры! – непримиримо возразил Веригин.
   – Ну… Дьявольские наущения обычно торжествуют, когда истинная вера теряет свою неотразимость и на ее месте в душах и умах образуется пустота.
   Мне просто было говорить с Веригиным, потому что все эти материи мы не раз проходили с отцом. Так что мысли мои были уже достаточно отточены.
   – Конечно, когда на Майдане называют себя подлинными европейцами, это блажь и самообман…
   – А в чем же правда? – автоматически задал я извечный русский вопрос.
   – А правда в том, что они не хотят сейчас быть с русскими. Теперь здесь модно и стильно быть украинцем. То есть быть не русским, даже если ты русский и твой родной язык русский. Потому что быть русским – значит быть зачумленным выродком, волком позорным, от которого все приличные люди отворачиваются и бегут. Которого в Европу не пускают! И этому уже ничего нельзя противопоставить.
   – Тебя, я смотрю, все это достало по-настоящему?
   – Представь себе! А как еще я, русский человек, должен на такое реагировать?
   – Но все тут шло к такому исходу уже давно. Просто у нас знать не хотели, что тут творится. Не до того было.
   – Пожалуй, – вдруг резко поскучнел Женька. – Давай допьем и поскакали. Мне отписываться надо.
   С ним всегда было так – ни с того ни с сего он в диком раздражении уходил в себя, и нельзя было понять, чем ты его задел. Он обижался на какую-нибудь ерунду так глубоко, как обычный человек обижается лишь несколько раз в жизни, когда ему вдруг откроется вся паскудная и неумолимая безнадежность его судьбы. Кому-то для этого надо пережить крушение всех надежд или великую несправедливость, а Веригин видел знаки непоправимой беды в дурацких мелочах и впадал в отчаяние от пустяков. К счастью, он сам знал за собой эту слабость и умел с ней справляться. Вот только не каждый раз.
   – Ну что, москали, загрустили? Ишь, имперские души, нахохлились!
   Здоровенный усатый мужик стоял у нашего столика и смотрел на нас весело и нагло. Не хватало еще пострадать в чужой революции, подумал я, и на всякий случай подтянул вытянутые под столом ноги. Вдруг придется резко подниматься.
   – А, привет, Павло! – Веригин протянул усачу руку. – Давай садись!
   – А ты думаешь, я не сяду, – хохотнул Павло. – Еще как сяду, да еще и выпью за ваш счет!
   Мне вдруг показалось, что Веригин пригласил этого развеселого забулдыгу только потому, что ему стало тягостно со мной. К собственному удивлению, я почувствовал себя задетым.
   Павло смотрел на меня с откровенным любопытством хорошо выпившего человека.
   – Тоже журналюга? – спросил он Веригина, кивнув в мою сторону. И ухмыльнулся: – Приехал разоблачать тайны оранжевой революции? Сколько палаток на Крещатике куплено за американские деньги? Сколько иностранных инструкторов командует на Майдане?
   Веригин с коварной улыбкой посмотрел на меня.
   – Вот в такой обстановке приходится работать, – засмеялся он. – Отстань от него, Павло. Что-то он хочет разоблачить, чует мое сердце, только не говорит, что именно. Но я думаю – не революцию вашу. Давай выпьем лучше.
   Мы выпили, и Павло снова уставился на меня. Похоже, я ему все-таки не понравился.
   – Ты только не думай, что я националист упертый, бандеровец! – серьезно сказал он. – У меня мама – русская, из Сибири.
   – А у меня папа – родом из Киева, – сказал я. – И я в Киеве родился. Родом отсюда. И что из этого следует?
   Он внимательно и трезво посмотрел на меня. Глаза у него были хорошие – внимательные, насмешливые, но не злые.
   – А то, что я понять не могу, почему до вас в России ничего не доходит? Вот я голосовал за оранжевых и на Майдане каждый вечер стою. А если кто меня спросит, как я отношусь к Ющенко, знаешь, что отвечу?
   Я покачал головой. Откуда мне знать такие подробности?
   – Так вот я отвечу: «Скорее отрицательно». Я не верю, что он такой правильный и сильный. Да я, если хочешь знать, вообще большинство оранжевых не перевариваю. Но все то, что оказалось приемлемо для русских, для нас сегодня не годится. Никак.
   – Что же такого неприемлемого для вас приемлемо для русских? – вежливо спросил я.
   – Многое… Всякая там покорность, преемники, вертикаль власти, вера во враждебное окружение… Нам это не нужно. Мы теперь хотим жить по-другому. Ты думаешь, я имею что-то против России? Да упаси боже! Для меня Россия роднее и ближе, чем какая-то Польша или Америка. У меня полно друзей в Москве. Но вот я голосовал за оранжевых и снова буду голосовать за них, хотя и не очень им верю… Ох, суки, обманут, как пить дать, обманут! И многие так думают. А эти, ваши хреновы политтехнологи?!. – Павло вдруг даже кулачища свои непомерные сжал от злости. – Ты знаешь, как они себя тут вели?
   – Кто они?
   – Эти ваши мордоделы и советники. Они на нас как на быдло смотрели – что хотим, то и сделаем с вами. На кого покажем, того себе на шею и посадите. Ты пойми, это же было оскорбление страшное! После такого человек не может жить по-прежнему. Не должен жить, если он человек! Ну, это как женщину изнасилуют зверски или хлопца безо всяких причин жестоко изобьют или опустят… То есть случается что-то, после чего ты должен жить иначе. Потому что с этим жить по-прежнему нельзя! Надо как-то реагировать. А если не отреагируешь, то считай – ты умер. И тогда даже самоубийство не выход. Какое самоубийство, если ты уже умер до этого?
   Надо признать, что его речь, хотя и не ласкала слух русского человека, живущего в Москве, была очень страстной. А главное, он, как Робеспьер, искренне верил в то, что говорил.
   – И пусть нам будет плохо, пусть не будет света и газа, которые Россия перестанет давать, если мы проголосуем не так, пусть будет жуткая инфляция, я все равно не соглашусь! Уеду в деревню к бабке, залезу в погреб, достану тушенку и горилку, буду сидеть при свечах. Вот такой я упрямый хохол. И нас таких – большинство. Может, это у нас такой климат, но вот не любим мы, когда москаль нас чему-то пытается учить. Не любим, и все. Учить москалю нас нельзя.
   – Понимаю, – миролюбиво сказал я, пытаясь успокоить распалившегося собеседника. – Москалям нельзя, а американцам можно. На более чем нахальное вмешательство их в ваши выборы вы почему-то никак не реагируете и стараетесь даже об этом не говорить. А зря!
   После этих слов Павло недовольно прищурил глаза, потом махнул рукой и, скорчив хитрую морду, продолжил:
   – Мы про себя сами все знаем и понимаем. Но москалю над нами шутки шутить нельзя. Не дозволено.
   Судя по всему, этот Павло был неплохой мужик.
   Когда он вернулся к своему столику, я спросил Веригина:
   – Он – кто?
   – Коллега, – туманно пояснил Веригин. – Довольно известный здесь телеведущий. Теперь ты представляешь, чего я здесь наслушался? У меня с ними уже комплекс неполноценности развивается. Скоро глаза буду в сторону отводить, как нашкодивший кот!
   – Ладно, не преувеличивай.
   Веригин вдруг проницательно посмотрел на меня:
   – Слушай, у тебя, что ли, дело ко мне какое? А? Что ты какой-то не родной, а? Давай колись до самой жопы, и Родина будет иметь к тебе снисхождение.
   Это была заслуженная шутка наших, может быть, лучших времен. По таким шуткам признаешь своих.
   – Вообще-то надо поговорить, – признался я. – Серьезно.
   – Ого, какие мы стали таинственные! Ну, давай попробуем. Только попрошу без методов интенсивного допроса. Знаю я вас, наследничков господина Вышинского.
   – Когда увидимся? – спросил я уже на улице.
   – Звони на мобильник, – ответил он.
   – Давай вечером.
   – По вечерам тут самое торжество и начинается.
   – Ладно, ты же сам сказал, что это не наш праздник.
   Мимо нас прошла дама с собачкой. У дамы был оранжевый шарф, а к ошейнику собачки была привязана оранжевая ленточка. Я невольно проводил ее взглядом.
   – Это еще что! – засмеялся Женька. – Тут такое можно увидеть!
   – Боюсь, так просто народ свою судьбу переменить не может. Дай срок, и они сами в этом убедятся.
   – Вполне может быть, – легко согласился Женька. – Но, честно говоря, зла я им не желаю. Просто, когда я вижу, как люди запросто меняют свое прошлое черт знает на что и при этом с восторгом топчут все, что в нем было, меня как-то мутит… А вообще-то все уже произошло. Как в песне поется: и нельзя повернуть назад!
   Потом он двинулся вверх от Крещатика по бульвару, а я решил прогуляться до Майдана. Все-таки надо же было посмотреть на все это своими глазами, побыть хоть немножко очевидцем событий исторического масштаба.
   И уже скоро я почувствовал тяжелый и непривычный для самого центра столичного европейского города запах дыма и горелой пищи. А потом увидел совершенно непривычно выглядевшие среди проезжей части Крещатика темные силуэты палаток с дымящимися трубами за оградой из грубо сколоченных горбылей, фанеры, грязно-белых пенопластовых листов, исписанных высокопарными лозунгами…
   Внешний вид свободы, признаться честно, меня не вдохновил. Даже бесчисленная оранжевая атрибутика не слишком способствовала ее украшению.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 [7] 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация