А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Принуждение к любви" (страница 16)

   Глава 17
   Властное полномочие

   [17]
   Неожиданно прорезался домофон. Честно говоря, в такое время я уже никого не ждал. Оказалось – Анетта. Выглядела она чем-то встревоженной.
   – Что случилось? – спросил я.
   – По-моему, случилось у тебя, – ответила она. – Ты как, мальчуган?
   Я только неопределенно пожал плечами.
   – Мне все рассказали про твоего друга…
   – Ты поэтому решила меня навестить в такое время? – удивленно спросил я, снимая с нее дубленку. – Бросила семью, детей?
   – И поэтому тоже. Господи, в чем ты меня все время подозреваешь?
   – Я? Тебя? Ни в чем я тебя не подозреваю, потому что я достаточно неплохо тебя знаю.
   – Ого! Это уже интересно.
   Анетта принялась готовить кофе, а я смотрел на нее и думал о том, как странны и неясны наши отношения. Она не была для меня просто любовницей или даже любимой женщиной, она еще была моим идейным противником – только очень умным и красивым. Но остаться без нее? Такое мне даже в голову не приходило.
   Однажды мне приснился сон, который я уже не мог забыть. По прошествии некоторого времени мне даже стало казаться, что происходившее во сне на самом деле произошло в жизни, настолько реальны и пронзительны были чувства, которые я испытал.
   Анетта тогда впала в творческий раж, она пропадала на работе сутками, что-то у них там решалось очень важное. И был некий человек по фамилии Янг, с которым она очень сблизилась. Как далеко они зашли в своих отношениях? Я не знал. Дело в том, что я всегда был в ней абсолютно уверен. Что, конечно, нельзя считать поведением человека вполне вменяемого. Почему женщина, которая с тобой обманывает своего мужа, не может обманывать и тебя тоже? Тем более женщина с пылкостью и склонностями Анетты! Но что есть, то есть. О том, что она изменит мне, я всерьез никогда не думал.
   И вдруг этот сон.
   В этой самой квартире подходит ко мне Разумовская. «Мальчуган, нам надо поговорить». А я сижу в кресле, у меня отчего-то легко на душе, настроение дурашливое. Я беру ее за руку, тяну к себе на колени, она, не упираясь, садится, что-то говорит. Я, не слушая ее, поглаживаю бедро, туго обтянутое джинсами, трусь щекой о голое плечо, и она, не отстраняясь, а наоборот, тоже прижимаясь ко мне, говорит и говорит что-то…
   Неожиданно до меня доходит, что она говорит. А говорит она, что нам надо расстаться, что она уходит… Куда уходит? Я спрашиваю это все так же дурачась, мысли заняты совсем другим. Как куда? К Янгу. Неужели ты так ничего и не заметил? А сама прижимается еще теснее, крепче, и так все знакомо и близко – запах, дыхание, кожа… А почему к нему? Мы с ним близкие люди, у нас общие интересы.
   Ее слова звучат как-то жалко, бессмысленно. Что значит – общие интересы? Какая-то банальная ерунда! И вдруг я с ужасом понимаю – она действительно уходит и ничего уже не поправишь!
   Одновременно до меня доходит, что ей тоже тяжело, страшно, и у меня появляется желание пожалеть ее, успокоить. Первый поцелуй именно для этого, для успокоения, из жалости. А последующие – все более страстные, отчаянные, до вкуса крови на губах. И уже не расплести рук, не оторваться друг от друга. Еле добрались до дивана, катались в какой-то неистовой близости…
   Потом долго лежали безмолвно, притворялись спящими, но оба знали, что не спят, просто боятся сказать хоть слово и понять, что ничего уже поправить нельзя. Ибо ничего уже не забудется и никогда не будет так, как было.
   Мне часто хотелось рассказать Разумовской этот сон, но я так и не собрался. Да и зачем? Чтобы услышать, как она в ответ потешается надо мной? Скажет что-нибудь вроде: не волнуй зря свою предстательную железу, мальчуган, такие стрессы ей никак не на пользу…
   Волна необъяснимого раздражения вдруг захлестнула меня.
   – Премию-то получила уже? – ядовито спросил я.
   – Какую?
   – За успехи «апельсиновой» революции?
   – Ты никак не успокоишься, – с искренним сочувствием покачала головой Анетта. И даже вздохнула от жалости. – Мальчуган, я уже не в том положении, чтобы получать премии, есть более цивилизованные и эффективные способы увеличить свой счет.
   – Ну а дальше-то что? – не хотел успокаиваться я. Меня заклинило. Хотя время для таких разговоров уже было позднее.
   – Ты о чем? – с материнским укором поинтересовалась Разумовская.
   – Да все о том же! – с упрямством подростка, ошалевшего от буйства гормонов в неокрепшем организме, уперся я. – Неужели ты думаешь, что теперь там наступит царствие свободы и демократии?
   – Где? Ты опять про Украину, что ли?
   – Представь себе! А ты не думаешь, что теперь там наступит хаос, грызня победителей между собой, сведение счетов, политические преследования?
   Глаза Разумовской как-то нехорошо застыли. Разозлилась, понял я. Ничего, полезно. Не все же других поучать.
   – Дорогой мой, ты уже достал меня со своей Украиной, – холодно процедила она. – Ну, если тебе так хочется, изволь! Мне наплевать, что там будет. Это не мои проблемы. Какой бы бардак и разочарование там ни наступили. Надо лишь понять, что Украина ушла от России. А Россия без Украины для Запада – опасность гораздо меньшего масштаба.
   – Для кого, господи! – заорал я. – Для кого мы опасны? Почему?
   – Для цивилизованного мира. А украинцы больше не хотят быть такой опасностью и расплачиваться за это. Представь себе, им надоела так называемая русская доля, стала невыносима. А ты… Почему-то ты думаешь, что у тебя есть право упрекать их? Пойми, наконец, им надоели имперские тяготы и страдания. Им надоело российское изгойство. Им надоели имперские миражи, обязанности, жертвы… Им хочется тихой, нормальной европейской жизни. Как в какой-нибудь Словении! Или Словакии, черт их там разберет!
   – Понятное дело. Тихо, чисто, сытно.
   – Да как, скажем, в Братиславе, – с удовольствием бросила она мне в лицо это слово.
   И я ее хорошо понял. Как в Братиславе, где теперь живет моя мать. Которая, уезжая, сказала мне: «Знаешь, я устала от этого города. Мы приехали сюда с отцом, когда тебе было всего два года, но он так и не стал моим городом. Я ничего здесь не люблю. Эти люди, эти машины, эти жуткие пьяные вопли по ночам… Я не хочу выходить на улицу. Все до сих пор чужое. Я их боюсь».
   Анетта разлила забытый кофе по чашкам.
   – Пей лучше свою каву, как говорят в твоем любимом Киеве, – примирительно пошутила она.
   – В моем любимом Киеве кофе называют кавой только по телевизору, – огрызнулся я.
   – Мальчуган, может, хватит, а? Устала я тебе растолковывать очевидное. Ну, хватит, а? Ну, сколько можно талдычить про горестную судьбу нашей нелепой родины? У меня уже голова вот такая! – рассмеялась она, видимо, вспомнив старый анекдот про мужика в концлагере, которого никак не брал газ.
   – Просто у меня не получается танцевать на поминках. Понимаешь, не получается! – буквально проорал я.
   – Тогда посиди в сторонке. Сиди и предавайся высоким мыслям. Думай о любви к родному пепелищу. Но ты же мешаешь другим труп похоронить, все мечтаешь его оживить. А он уже разлагается, от него зараза исходит, отравление воздуха, а ты все канючишь: ах, может, еще оживет! Вон у него в заднице зачесалось!
   Когда Разумовская добирается до наставлений, выражений она не выбирает. И тут главное ее вовремя остановить, иначе она вывалит тебе на голову такое, что уже трудно будет забыть.
   Анетта еще раз внимательно, как-то по-медицински оглядела меня. Видимо, прикидывала, достаточно ли крепко вправила мне мозги. Судя по вздоху облегчения, решила, что достаточно.
   – Я поехала, мальчуган.
   – Слушай, а чего ты вдруг приехала, а? – спросил я.
   – Дурачок, хотела поддержать тебя. Представила, что ты переживаешь из-за своего пропавшего друга… Слушай, Валечка, не забивай себе голову ерундой, а? Не надо, мой хороший, я тебя очень прошу. Не волнуй зря свою предстательную железу, она мне очень дорога. Она очень маленькая, и все эти тревоги не пойдут ей на пользу. И не дай бог, поставят крест на столь излюбленных мной занятиях…
   Она прижалась ко мне, и губы ее защекотали мое ухо. Она прижималась все сильнее, прямо, как в том самом сне, о котором я не хотел ей рассказывать.
   – Ты о чем?
   – Ну, я столько ерунды сегодня наслушалась… Что его похитили из-за какой-то дурацкой статьи и чуть ли не убили за нее… Бред какой-то. Кто сегодня убивает из-за статьи?
   Действительно, кто убивает из-за такой ерунды? А можно сказать иначе – кого убивают из-за такой ерунды?
   – Вот я и решила, что надо с тобой немного побыть, успокоить. А то вспомнишь свою молодость следователя, полезешь разбираться, начнешь переживать, мучиться, нервничать, что ничего раскопать не можешь. Ты же у меня такой добросовестный!
   Разумовская в роли простой такой деревенской бабы, уговаривающей своего мужика не лезть в чужую драку. Это надо было видеть.
   Я даже развеселился. Неожиданно вспомнилось:

Вянет лист. Проходит лето.
Иней серебрится…
Юнкер Шмидт из пистолета
Хочет застрелиться.
Погоди, безумный, снова
Зелень оживится!
Юнкер Шмидт! Честное слово,
Лето возвратится!

   Когда Разумовская ушла, я подумал, что утром мне надо связаться с майором Прядко, моим старым приятелем по былым делам, а потом навестить своего самого большого друга Бегемота. Что-то я по нему соскучился.

   Глава 18
   Деликтная ответственность

   [18]
   Сережа Прядко делал хорошую карьеру – дослужился до майора и уже был начальником уголовного розыска райотдела милиции. Судя по всему, он должен был в ближайшее время перебраться еще выше. Потому ему сейчас нужны были хорошие показатели и совершенно не нужны всякие сомнительные дела, особенно если ими интересовалась пресса. Так что мой звонок его не обрадовал.
   – И ты туда же, Валек! Карьеру мне хочешь испортить?
   – А что, кто-то еще интересуется этой историей? – осторожно спросил я.
   – Да вся ваша журналистская братия! Заколебали звонками! Все им какое-то покушение мерещится. Ты в Интернет поутру ходил? Газеты видел?
   – Не успел. А что там?
   – Ну, как же – все по полной программе: «Загадочная смерть журналиста», «У милиции и прокуратуры несколько версий», «Кому помешал журналист?»… Ну, и все в таком духе. Он что, в натуре твой дружбан был?
   – Был, – подтвердил я. – А там действительно все чисто? Ты уверен?
   – Реально, если бы не этот гам, твоя доблестная прокуратура сразу списала бы все на несчастный случай. Но раз тут такие страсти, раз пресса на политику намекает, еще потянет. Так что будем ждать заключения медэкспертизы. Как говорится, вскрытие покажет. Но на первый взгляд – сердечко не выдержало. У него как с ним было-то?
   – Ну, что-то он чувствовал иногда…
   – С похмелья небось! – тут же догадался Сережа. – Кстати, в протоколе указано, что ощущался запах алкоголя…
   – Но никаких особых патологий у него не было.
   – Валек, да сегодня вся наша жизнь сплошная патология! Тридцатилетние мужики загибаются. Хуже пенсионеров! Хотя… Этот твой друг вроде из успешных был?
   – Как сказать.
   – Ну да, богатые тоже плачут, – хмыкнул Сережа.
   – Начальство-то не беспокоит? – на всякий случай, ненароком, эдак вскользь поинтересовался я.
   – Ты что, наше начальство забыл? Оно свое дело туго знает – давай раскрываемость. Но я все сделаю по совести, Валек, обещаю. И если что не так… Слушай, у тебя что, какие-то подозрения есть? – тоже аккуратно, на всякий случай, ненароком поинтересовался Сережа. – Так ты не темни, говори прямо. Я приму к сведению, ты меня знаешь. Прокурорским намекну…
   – Сережа, что мне темнить? А если бы твоего друга вот так на улице нашли мертвым? После того как он неизвестно где чуть ли не сутки пропадал? Ты что, не поинтересовался бы даже, что да как на самом деле?
   – Наверное, поинтересовался бы, – согласился Прядко. – Только у моих друзей сердечко-то покрепче будет, не то что у вас, интеллигентов!
   – По-ленински мыслите, товарищ, по-пролетарски, – похвалил его я. – Интеллигенция не мозг нации, а дерьмо.
   – Ладно, нашел еще пролетария! – рассмеялся Сережа. – Я тебе не пролетарий.
   – А кто же ты?
   – Судя по зарплате – деклассированный элемент.
   – Ну, это по официальной, – усмехнулся я.
   – А ты по официальной – кто?
   – Я? Пожалуй, обслуживающий персонал.
   – Это халдей, что ли? Ладно, не клевещи на себя. Ты, Ледников, не халдей, ты другого роду-племени, и у тебя это на роже написано.
   – Внешность обманчива.
   – Зато начальство не обманешь. Оно тебя сразу раскусило. За то и не любили.
   – Ну, я их, признаться, тоже не жаловал.
   – Ладно, Валек, – посерьезнел Прядко. – Я обещаю сделать все, что можно. Но только если все будет по-честному – ты мне свою информацию, я тебе свою. Смотрю, на этом деле можно много очков заработать…
   Ну что ж, благотворительностью Серега никогда не увлекался.
   – Если, конечно, дело есть и мы не пустышку потянем, – уточнил он. – Ладно, звони, а то у меня тут народ набился.
   Прядко отключился. Его обещание помочь много значило. Он, конечно, был не дурак попользоваться своими возможностями, своего не упускал, но до грязи не опускался. А самое главное, ему всегда было по-пионерски интересно, чем закончится кино и кто в фильме настоящий злодей.
   Потом я полазал по Интернету, полистал газеты. Как всегда, правды в том, что писали о смерти Веригина, было примерно половина, остальное – слухи, преувеличения и прямое вранье. Но общий тон был приличный, без особого дерьма, все-таки репутация у Веригина в журналистском мире была хорошая, подлостей он никому не делал, никого не подставлял.
   Об истории с «Крокетом» ни одного прямого упоминания я не нашел. Так что на этот хвост, похоже, еще никто не сел.
   Мотаясь по Интернету, я по ходу дела краем глаза углядел, что оранжевые рати на Украине торжествуют – прямо как учила меня безжалостная Анетта. Там началась неизбежная революционная пошлость, смекнув, чья берет, ушлый служивый народец рванул наперегонки под оранжевые стяги, топча и топя друг друга. Все пошло, как по маслу. И какая теперь разница, кто это масло разлил – булгаковская Аннушка или моя несравненная Анетта?
   Вот тут я и подумал, что давно уже не был на работе и не стоял пред очами моего любимого руководителя Бегемота. А не мешало бы посмотреть в его глазенки и задать ему пару наивных вопросов. Если с Веригиным что-то не так, то именно Бегемот мог поведать мне, кто был тот самый заказчик, с которого все и началось.
   И я отправился на работу. Как честный труженик.
   Тоненькой девочки-секретарши с порочной улыбкой в приемной не было, и я ввалился к Бегемоту без предупреждения.
   – Я тебя жду, – деловито сообщил он.
   Можно было подумать, что это он вызвал меня к себе. На расправу. Или для внушения. Ну что ж, можно сыграть и в эту игру. Поэтому я не стал задавать приготовленные по дороге вопросы, а, угрюмо насупившись, сидел и молчал. Бегемоту пришлось солировать. И надо признать, он неплохо приготовился.
   – Старик! – задушевно начал он. – Мы с тобой тут ни при чем. Нам не в чем винить себя.
   Ага, значит, игра будет называться «Мы с тобой». А раз «мы», то наше дело сторона.
   – Я понимаю, – продолжил Бегемот, – что все сложилось так, будто наше расследование связано с его смертью, но… Валя, это видимость. Это самообман. С ним случилось бы то же самое, если бы мы не приняли заказ.
   Я пожал плечами, что могло быть истолковано как угодно. Бегемот решил истолковать это как согласие. Он что-то еще ворковал о том, что от нас ничего не зависело, что у него самого сердце ни к черту… А я думал, как мне за него лучше приняться. Наехать и напугать? Или подыграть?
   Напугать его надо, решил я, но не от своего имени…
   – Ладно, Бегемот, успокойся, не надо меня уговаривать, этим я займусь сам. Помнишь, песня была такая: тихо сам с собою я веду беседу?
   – Травы-травы-травы не успели! – чуть ли не во весь голос затянул он.
   Я махнул рукой, и он послушно заткнулся.
   – Дело в другом. Мне позвонил человек из милиции и сказал, что есть подозрения на насильственную смерть… Окончательный ответ даст экспертиза. Это раз. А еще есть два. У Веригина была подруга, которая как раз подозревает нас с тобой…
   У Бегемота поскучнело лицо. Ну, мой милый, ты же сам предложил игру «Мы с тобой». Так что давай играть.
   – Она что – ненормальная? – неуверенно поинтересовался Бегемот.
   – Может быть, но Веригин ей все рассказал про Киев. Она знает, кто меня туда посылал.
   – Мало ли кого я куда посылал, – вдруг осипшим голосом прохрипел Бегемот, покрываясь испариной.
   Я смотрел на него и прикидывал, достаточно ли он напуган. По его морде судить об этом было непросто, но, во всяком случае, он был взволнован. Несколько секунд мы молчали. Я не видел смысла спешить ему на помощь. Пусть попотеет.
   – Ну и что теперь? – наконец спросил он, откашлявшись.
   – А теперь ты должен сказать мне, кто заказчик, а я постараюсь выяснить все обстоятельства дела, – сказал я.
   Он опять замолчал.
   – Ну давай-давай, – поторопил его я. – Это же не бог весть какая тайна. Просто у нас времени мало. Так что мне некогда обходить весь «Крокет», у них там одних членов совета директоров двенадцать гавриков.
   – А чего мы с тобой хотим? – вдруг вполне деловито, а вовсе не испуганно поинтересовался Бегемот.
   – А мы с тобой хотим знать правду, чтобы не оказаться в дураках, если дело закрутится всерьез и начнутся расправы над дураками, которых разводили втемную…
   Это он понял. Но отпускать его было еще рано.
   – Так что нам нужна правда, потому что знать ее в наших интересах, – повторил я. – Вот только…
   – Что? – вскинулся он.
   – Может, она тебе известна?
   Он удивленно посмотрел на меня. А потом так отчаянно замотал головой, что по его щекам пошли волны. И я вдруг ему поверил.
   – Итак? – спросил я.
   – Там есть такой помощник генерального директора Литвинов. Он у них типа серый кардинал, особа приближенная и облеченная особым доверием.
   – В общем – особист, – усмехнулся я.
   – Ну, типа… Это он просил.
   – Слушай, а на кой ты им понадобился? У них же там своя служба безопасности небось размером с КГБ?
   – А мы им понадобились, – поправил меня Бегемот, – потому что у них там идет великая война между генеральным, замами, председателем совета директоров… В общем, все против всех и каждый за себя. Война такая давняя, что никому уже не известно, кто на чьей стороне. И службе безопасности в том числе. Так что, как установить, кто сплавил Веригину секретные документы, они не знают. Ведь та же служба должна была за этим следить. По-моему, они и в самой этой службе друг против друга воюют, тоже разбились на лагеря… Я, честно говоря, – выпучив глаза, перешел на страшный шепот Бегемот, – даже не знаю, этот особист Литвинов, он на самом деле за генерального? А может, против? Кого хочешь обманет и сдаст. Ты с ним, смотри, осторожно.
   – Неужели он и тебя обманул? Тебя?
   – А черт его знает! Я же не знаю, во что он играет. У него там сразу десять колод на руках. Но главное, не поймешь, чего он на самом деле хочет. Знаешь, он, по-моему, и сам себя обманывает!
   – А может, это и есть самая большая мудрость? – скорее для себя, чем для Бегемота, сказал я. Когда-то у меня был начальник, который очень любил говорить: «А вот здесь нам надо отражать самих себя!». И делал он это с большим успехом. И сердце у него никогда не болело, до сих пор здравствует и процветает. А вот Веригину такое в голову не приходило.
   Я встал. Бегемот зачем-то тоже. Оказывается, он решил проводить меня до двери.
   – Ты сейчас куда?
   – Попробую по-быстрому какую-то информацию про этот «Крокет» собрать для начала… А потом непосредственно к господину Литвинову, страшному и, судя по всему, неинтеллигентному.
   Уже открыв дверь, я со всей возможной доброжелательностью сказал:
   – Бегемот, мы с тобой друзья со школьной скамьи, ты же не будешь пытаться разводить меня втемную?
   – Валек! – отшатнулся он. – За кого ты меня принимаешь!
   – Да за того, кто ты есть, – засмеялся я. – И ни за кого другого.
   И тут вдруг Бегемот хитро улыбнулся и сказал:
   – Это я тебя знаю, Валек. А вот ты меня нет.
   Лицо у него при этом было вполне вразумительное. А я вдруг подумал, что, вполне возможно, он и прав.
   Между тем настал час обеда, и от Бегемота я отправился прямо в небольшой пивной ресторанчик, расположенный поблизости.
   Там было тихо и совершенно пусто. Я оказался единственным посетителем.
   Веселье тут начиналось где-то к вечеру. Уже после пяти чуть ли не на всех столиках появлялась табличка «Reserved», а сразу после шести набегали стайки менеджеров, референтов, секретарш и прочего бюрократического люда из близлежащих офисов, агентств, турфирм и филиалов банков – снимать напряжение трудового дня. Для хорошей пивнушки баб тут бывало многовато. Иногда по нескольку штук на одного захудалого менеджера. И вели они себя уж слишком радостно и шумно. Как будто доказывали что-то. В общем, по вечерам тут делать было нечего. Хотя иногда появлялся парнишка с электрогитарой и играл вполне приличный блюз.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 [16] 17 18 19 20 21 22 23 24 25

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация