А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Новый дом" (страница 1)

   Леонид Соловьев
   Новый дом


   1

   О себе Кузьма Андреевич Севастьянов говорил так:
   – На это я, мил-человек, любитель старинное сказывать. Я ее, старину-то, насквозь помню. Удивительное дело, мил-человек, годов мне все более, тело грузное, а память светлее. Я через свое умение пятерку заработал. Давно это было – лет десять. Приехал к нам эдак же один из города, заночевал у меня в избе. «Хозяин, – говорит, – ты, наверное, видел много, скажи, – говорит, – мне про старое». Я ему, конечно, всю ночь сказывал, а он – в книжечку. Да все пишет с успехом, а поспеть все одно не может. Прощаемся утром. «Спасибо тебе, Кузьма Андреев. На-ка, – говорит, – выпей за мое здоровье». Я жду, конечно, полтинник, и тому рад, а он – пятерку! Легкие, видно, были у него деньги…
   Рассказывал Кузьма Андреевич хорошо, нараспев, мудрыми и светлыми словами. Забудется, закроет глаза и слушает сам себя как будто издалека.
   Нового человека Кузьма Андреевич ни за что, бывало, не пропустит. Два дня будет ходить вокруг да около, выберет все-таки время и расскажет о старине. Очень уж поговорить любил. Оно и неудивительно, потому что никакой другой утехи в своей жизни Кузьма Андреевич не имел.
   Был он широк в кости, здоров и на работу лютый, а прожил весь долгий век в покосившейся избенке; черные прогнившие доски крыльца давно уж покрылись мохом, на крыше выросла травка и даже большой куст лебеды. Стены избенки поддерживались хитроумным переплетом подпорок и кольев – вышиби две подпорки – и готово: завалилась избенка.
   Еще в молодые годы мечтал Кузьма Андреевич поставить новый дом, да так и не собрался с деньгами. Всю жизнь он маялся то без лошади, то без коровы. Разве построишься?
   Мечта о новом доме горечью осела на его сердце; если теперь приходилось увидеть где-нибудь проездом белый сруб, синеватый в отесинах, и сизые крылья мужицких топоров вкруг него – на целый день терял Кузьма Андреевич благодушие.

   2

   Однажды весенней ночью Кузьма Андреевич вышел на колхозные огороды, что примыкали к задней, глухой стене его избенки.
   Ровный голубой свет заливал деревню, плыли облака; по крышам, по дороге и дальше, на полях, стлались дымные легкие тени и, добежав до оврага, исчезали, точно сваливались в него.
   В голубом тумане дрожит тонкая комариная струна, роса блестит на траве, на кленовых лапчатых листьях, где-то далеко-далеко, словно за тридевять земель, сипло надрывается обезголосевший пес. Кричат лягушки в пруду – выгоняют месяц, что залез непрошеным гостем и разлегся в глубине на мягких зеленых водорослях.
   Кузьма Андреевич осмотрелся. Никого… Подошел к стене, вышиб одну подпорку, другую. Бревна сразу осели; с крыши посыпалась слежавшаяся в землю солома.
   Совершив это странное дело, Кузьма Андреевич вернулся в избу.
   – Вышиб, – сообщил он старухе. – Завтра к полудню завалится. Дольше не выстоит.
   – Ох, Кузьма! А не завалится она, часом, ночью? Придавит!
   – Бог милослив, – сказал он, снимая сапоги. – Только, старуха, молчок! Завалилась и завалилась. От старости, мол, нам ровесница.
   Когда в избенке потух огонек, совершилось второе странное дело.
   Из-за плетня появился человек – маленький, с бороденкой хвостиком, в облезшем собачьем малахае, поставил на место колья, подумал, сходил куда-то, вернулся с толстой березовой жердью и подпер стену еще с правого угла.
   – Врешь, Кузьма! – злорадно прошептал он. – Не завалится твоя избенка! Уберегу я твою избенку!
   Проснулся Кузьма Андреевич рано. Кричал петух на дворе, красная заря светила в окно.
   – Ну, вот и не придавило. Пойтить поглядеть. К полудню, чай, обязательно завалится.
   В дверях он обернулся.
   – Я на работу уйду. И тебе, старуха, уйтить бы. А как завалится, бежи, кричи. Да чтобы слезу видали.
   – Ох, Кузьма! Не умею я со слезой.
   – Дура! Потри глаза луком. Луковицу-то положь в карман.
   Он вышел – и остолбенел. Пальцы сами сложились для крестного знамения. Особенно поразила его новая жердь, дымящаяся под ветром белыми прозрачными завитками.
   – Что же ты спишь как бревно! – угрюмо сказал он старухе. – Ничего не слышишь.
   – Ох, Кузьма!..
   – Вот тебе и Кузьма! Подкузьмили!
   На следующую ночь он решил обмануть врага и отодвинул подпорки так, что с виду они как будто поддерживали стену, а в действительности торчали зря – нижние концы не имели упора.
   К утру появился упор – здоровенные осиновые колья.
   А когда вышел Кузьма Андреевич на дорогу и оглянулся, то чуть не упал. Рамы были окрашены синим, а наличники – желтым. Избенка выглядела нарядной, хоть куда!
   Кузьма Андреевич схватил косырь и мгновенно соскреб всю краску. Она была еще сырая и липла к пальцам. Потом Кузьма Андреевич принес из лужи полную лопату грязи, заляпал стену и окна. Избенка сразу посерела и осунулась.

   3

   Странным ночным событиям предшествовало выселение кулака Хрулина. Недели через две после его отъезда прошел дождь, и тогда обнаружилось, что железная крыша кулацкого дома вся порублена топором.
   С этого и началась великая душевная смута Кузьмы Андреевича.
   Как-то вечером он залез на хрулинскую крышу посмотреть прорубины. Они были длинными, глубоко вдавленными с того конца, где топор ударял углом; краска потрескалась и облупилась. «До чего мужик вредный!» – подумал Кузьма Андреевич с искренней обидой на кулака.
   Он ходил, внимательно приглядываясь и соображая, можно ли поднять края прорубин и залепить швы замазкой. Он так увлекся планами ремонта крыши, что даже забыл о ноющей, сверлящей зубной боли. Правую щеку разнесло, физиономия походила на кособокий арбуз.
   Кузьма Андреевич направился к лестнице. В это время над обрезом крыши появилась голова в собачьем малахае, с ехидной бороденкой хвостиком. Это был Тимофей Пронин, прозванный в деревне за острый, злой язык и поперечный нрав «Скорпионом».
   Оба смутились и немного испугались.
   Первым опомнился Тимофей.
   – Ага…
   – Угм, – в тон ему ответил Кузьма Андреевич.
   – Та-ак, – протянул Тимофей, занося на крышу ногу в расхлябанном ржавом сапоге.
   – Эдак.
   – Оно, конечно…
   – Ну что?..
   – Да вот порубил, окаянный!
   Тимофей пошел исследовать крышу. Кузьма Андреевич ревниво следил за ним, и все ему казалось, что Тимофей шагает слишком тяжело и еще больше разворачивает прорубины.
   – Чтой ты, Кузьма, в птичье сословье записался? – сказал Тимофей. – Эк тебе, милый, рожу-то перекосило. Ай ночью лазил на крышу да загремел отсюдова?
   Кузьма Андреевич, неловко оттопыривая зад, спустился с лестницы и ушел, поддерживая ладонью вздутую щеку.
   Он шел будто бы к своей избенке, а когда хрулинский дом скрылся за деревьями, свернул и быстро зашагал в правление колхоза.
   – Здравствуй, Гаврила Степанов!
   Председатель поднял стриженную лестницей голову. На столе перед ним лежала толстая тетрадь в клеенчатой обложке. В последние месяцы он не расставался с ней, что-то записывал, высчитывал, чертил, но никому не показывал.
   – Эх, – вздохнул председатель, жесткие короткие волосы скрипнули под его загрубевшей ладонью. – Эх, темнота наша! Сбежал счетовод, дезертир колхозного фронта, щучий сын! Не хотят жить счетоводы в деревне, театров им здесь нет! Что тебе спонадобилось, Кузьма Андреевич?
   – Да вроде бы ничего. Проведать зашел. Как оно, здоровьишко-то?
   – Да ничего.
   – А я все зубами мучаюсь.
   – Ишь ты, – равнодушно сказал председатель, продолжая писать.
   По его небритой щеке, отливающей медью, ползла большая муха. Скривившись, он дул, пытаясь согнать ее.
   – Собрание-то когда? – спросил Кузьма Андреевич, зажмуриваясь от нестерпимой боли.
   – А что?
   – Надо бы… Всякое там. Вопросы.
   Помолчав, Кузьма Андреевич осторожно добавил:
   – Крыша опять же…
   – Какая еще крыша?
   – А на хрулинском доме. Порубил ее Хрулин…
   – Так что?
   – Чинить, мол, нужно.
   – Кого вселим, тот пусть и чинит.
   Колени Кузьмы Андреевича дрогнули. Он ответил не сразу, чтобы не выдать волнения:
   – То-то… Пусть уж новый хозяин чинит.
   – Безусловно.
   – Вот и я эдак же говорю мужикам, что безусловно, – ответил Кузьма Андреевич, с видом величайшего безразличия разглядывая потолок. – Опять же – кого вселять?
   – На собрании обсудим.
   – Во, во!.. Я эдак же говорю, – на обсуждение, мол, надо. Кто, значит, беднейший.
   – Беднейший, в работе наилучший, у кого жилье плохое, – сказал председатель.
   Муха слетела с его щеки, пересекла – золотая – солнечный столб, угодила с размаху в паутину и забилась с тонким, звенящим зудением.
   В окно, загораживая солнце, всунулся малахай Тимофея.
   – Гаврила, – обратился он к председателю, – хрулинску-то крышу будем чинить?
   – Вы что, сбесились с этой крышей! – закричал председатель и сердито швырнул ручку. – Спокою нет мне от вас!
   Тимофей заметил Кузьму Андреевича. Ехидная бороденка Тимофея дрогнула.
   – Чтой ты, Кузьма, ровно заячьи ноги заимел. Везде вперед поспеваешь.

   4

   – Тимофей цепляется, – сообщил Кузьма Андреевич старухе.
   Зуб расходился все злее. Правая сторона лица отнялась целиком.
   – Сходи к Кириллу, – сказала старуха. – Отдай ему рубль, хапуге. Третью ночь не спишь.
   Но Кузьме Андреевичу было жалко рубля. Старуха прогнала его почти силой. Он спустился по огородам. Внизу, прислонившись к ветлам, стояла хибарка Кирилла, вечерняя тень накрывала ее.
   Кузьма Андреевич постучал.
   – Войди с богом, – ответил старческий голос.
   Кирилл – божий человек, местный молельщик и знахарь, сидел на скамейке под образами. Костным лоском отблескивал его желтый сухой череп, по затылку бежала, точно привязанная к ушам, тонкая седая кайма.
   Он улыбнулся, сощурил бледные глаза, и все обличье его стало благостным, как икона.
   – А я все молюсь, – радостно сообщил он. – Я все молюсь. Садись, золотой, помолимся вместе.
   – Зуб вот, – мрачно ответил Кузьма Андреевич.
   Кирилл сочувственно заохал и проворно достал с божницы темный пузырек.
   – Из Ерусалима, – шепотом сказал он крестясь, – из самого Ерусалима!
   Он отлил несколько капель в другой пузырек, поменьше, и подал Кузьме Андреевичу.
   – Монашек принес один. Давай три рубля.
   Они торговались долго. Наконец знахарь скинул рублевку.
   Кузьма Андреевич тут же вылил содержимое пузырька в рот и, глухо замычав, пошатнулся. От холодной воды зуб рвануло, в глазах, как выстрел, мелькнули красные жала.
   …Зуб болел еще четыре дня. Наконец опухоль прошла. Мысли Кузьмы Андреевича прояснились.
   Его извечная мечта была теперь доступной и совсем близкой.
   Вот он стоит на пригорке, новый хрулинский дом, на кирпичном фундаменте, под железной крышей, с красными разводами на ставнях. Он овеян влажным зеленым дымом весенних берез, над ним в бледном небе кучатся взбитые облака, и так четко виден на их белизне железный петушок – флюгер. Кузьма Андреевич хорошо знал всю историю этого дома – он был сложен из самых лучших сосновых бревен, полы настелены в два ряда, дубовые балки, раскорячившись, держат потолочные перекрытия.
   Когда у Хрулина не хватило денег на покупку железа для крыши, он потребовал с Кузьмы Андреевича старый долг. Пришлось отвести на базар корову и тройку овец. Теперь Кузьме Андреевичу казалось, что он, больше всех претерпевший от Хрулина, имеет самые неоспоримые права на этот дом. Но Тимофей Пронин думал, очевидно, иначе и не скрывал своих намерений справить в ближайшие дни новоселье.
   «Не поддамся!» – думал Кузьма Андреевич. Для начала он решил перегнать в работе всех колхозникоз. Возили жерди крыть скотный двор и сараи. Кузьма Андреевич трудился до поздней ночи. В три дня Кузьма Андреевич наворотил огромное штабелище жердей. И хотя Скорпион воровал у него жерди целыми десятками, все признали Кузьму Андреевича первым ударником. Он окончательно утвердился в этом звании после ремонта силосной башни. В ней проступила вода, прошлогодний силос испортился, и нельзя было заготовлять новый. Раскинув мозгами, Кузьма Андреевич прокопал переплет канавок и отвел воду.
   – Голова! – значительно сказали мужики, а председатель, для которого силосная башня имела, помимо практического значения, еще и символическое – как первый законченный объект его плана, изложенного в клеенчатой тетради, – записал Кузьме Андреевичу за этот подвиг сразу восемь трудодней.
   Чтобы выбить из рук Тимофея последний козырь, Кузьма Андреевич решил сделать свою избенку наихудшей в деревне, просто-напросто завалить ее. Но злоехидный Тимофей проник в его мысли и зорко оберегал избенку, каждую ночь проверял подпорки, забивал колья и даже выкрасил оконные рамы. Он хотел выкрасить весь фасад, но в его запасах, хранившихся еще с тех пор, когда ходил он на заработки по малярному делу, не нашлось охры, почему этот план и не был приведен в исполнение.
   Так и не удалось завалить избенку, хотя Кузьма Андреевич прибегал к разным хитростям.
   На собрании сидел он красный и гордый. Председатель долго перечислял его заслуги. Стенгазета, составленная комсомольцами, восхваляла Кузьму Андреевича и в прозе и в стихах. Заслуги были так велики и неоспоримы, что мужики заранее поздравляли его с новосельем.
   – Предлагаю, – сказал председатель (Кузьма Андреевич замер, скамейка будто качнулась под ним), – предлагаю ввести товарища Севастьянова в правление.
   – Давай! – загудели мужики и выбрали Кузьму Андреевича единогласно.
   – Следующий вопрос – о хрулинском доме, – начал председатель, роясь в своей засаленной лохматой папке.
   Собрание притихло; через головы мужиков тянул сизый махорочный дым.
   Мечты Кузьмы Андреевича рухнули. Председатель сказал, что районный исполком, заслушав его доклад и учитывая, с одной стороны, успехи колхоза в посевной кампании, а с другой стороны – отдаленность больницы, постановил открыть в колхозе амбулаторию, использовав для этого хрулинский дом.
   Мужики захлопали в ладоши. Собрание окончилось.
   Тимофей сказал:
   – Вот и зря горб мозолил.
   – А тебе спасибо, – язвительно ответил Кузьма Андреевич. – Поклон тебе низкий: поддержал ты мою избенку.
   – Для хорошего человека почему не постараться? Подпорку-то возверни березову.
   – Это моя подпорка.
   – Как твоя?
   – Эдак, – злорадно ответил Кузьма Андреевич. – Раз у моей избы, значит моя!
   И ушел.
   – Обождь, обождь! – кричал ему вслед Тимофей. – Моя жердь!
   Возвращался Кузьма Андреевич окольной дорогой, мимо хрулинского дома. На окнах и на двери белели тесовые перекресты.
   Кузьма Андреевич сердито подумал: «Эх, жизня! Верно, так и помрем в хибарке!»
   Около избы его поджидала старуха.
   – Кузьма, погоди!
   Щекоча его бороду своим теплым дыханием, она прошептала:
   – Я тут без тебя завалила стенку-то. Бревном подворотила. Ежели, мол, придут с собрания поглядеть…
   Ночью подул ветер, избенку продувало насквозь. Глухо гудели корявые вербы, мешали Кузьме Андреевичу спать.
   Утром он принялся за ремонт избенки. Сеялся тонкий дождь. В мягком его тумане расплывались очертания дальних сараев. Лес сразу отступил на полверсты.
   Смущенная старуха говорила:
   – Все хотела как лучше…
   Кузьма Андреевич только покряхтывал, ворочая бревна. Они замшели в пазах и были скользкими.
Чтение онлайн



[1] 2 3 4 5 6 7 8

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация