А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Брызги шампанского" (страница 28)

   Словно в подтверждение слов Выговского, фары голубого «жигуленка» опять несколько раз мигнули.
   – Скажи ребятам, пусть его возьмут, – обратился Выговский к Здору. Но неизвестный водитель, словно услышав его слова, медленно тронул машину с места, свернул за угол и исчез.
   Выговский сел за свой стол, потер лицо ладонями, замер на какое-то время, взглянул на своих соратников, расположившихся в креслах.
   – Ну? – спросил он. – Что будем делать?
   – Усилить охрану, – быстро ответил Здор. – Повысить бдительность. Прекратить болтать по телефону.
   – Думаешь, могут подключиться?
   – За хорошие деньги? Запросто. Как нынче говорят… То, что нельзя купить за деньги, можно купить за большие деньги.
   – И тебя тоже? – спросил Мандрыка.
   – Конечно! Как и тебя, дорогой друг, как и тебя!
   – А ты не торопись меня в продажные записывать! – почему-то взвился Мандрыка. – За себя отвечай, а за меня не надо. Сам как-нибудь управлюсь со своими делами.
   – Со своими управляйся, – уже потише сказал Здор. – А что касается общих… Надо посмотреть.
   – Слушай! – вскочил Мандрыка, но гнев его был каким-то ненастоящим, он вполне владел собой, хотя часто дышал, вращал глазами и даже сердито кулаки сжал. Но истинного гнева не чувствовалось. Это поняли все и опустили глаза, чтобы дать возможность Мандрыке с честью выйти из тупика, в который он сам себя и загнал.
   И в этот момент раздался телефонный звонок. По прямому номеру, который знали немногие – учредители, два-три оптовика, руководство банка…
   – Игорь Евгеньевич? – почтительно осведомился голос. Выговский сразу узнал человека, который приходил сюда с чемоданчиком и прилизанными волосенками.
   – Да, это я.
   – Вы меня узнаете?
   – Да.
   – И помните предмет нашего разговора?
   – Да.
   – Мои клиенты попросили меня задать один вопрос… Позволите?
   – Да.
   – Вопрос такой… Вам все понятно?
   – Что вы имеете в виду?
   – Сегодняшняя прогулка по городу… Все эти метания, поворотики, разворотики… Для вас ничего не открыли?
   – А что они должны были открыть?
   – Вы, Игорь Евгеньевич, следующий.
   – В каком смысле?
   – В том самом, Игорь Евгеньевич, в том самом.
   И человечек повесил трубку.
   Странное впечатление произвел на Выговского этот разговор. Если бы собеседник кричал, грозил, брызгал в трубку слюной и обещал взорвать, сжечь, расстрелять… Это не произвело бы столь сильного впечатления, как тихий, уважительный голос, негромкий и предельно почтительный, временами он даже казался сочувствующим, но это уже было сочувствие жертве, еще не состоявшейся жертве, но приговоренной и обреченной.
   Выговский медленно, осторожно, словно боялся нарушить тишину малейшим звуком, положил трубку.
   – Что там? – не выдержал молчания Здор – он почувствовал, что разговор был непростой.
   – Я – следующий.
   – Не понял? – Мандрыка глянул на Здора, на Выговского.
   – Меня оповестили, что следующим взорвут, отравят или сожгут не тебя, не Здора, а именно меня. Началась охота.
   – Ни фига себе, – протянул Здор озабоченно.
   – Разбегаться надо, – сказал Мандрыка.
   – И что дальше?
   – Протянем время. Когда-то Насреддин брался за десять лет обучить осла чтению и за это попросил у шаха хорошие деньги.
   – Шах дал деньги? – спросил Здор с такой заинтересованностью, будто речь шла о его собственных деньгах.
   – Дал. И сказал – не научишь осла читать, отрублю голову.
   – Научил?
   – О, сказал Насреддин своим друзьям. За десять лет кто-нибудь из нас обязательно умрет – или я, или шах, или осел. Протянем время.
   – О каком времени ты говоришь?
   – Месяц. Два месяца. В крайнем случае – три. Полгода. За это время обязательно что-нибудь случится. Эти ребята запросто могут на чем-то подзалететь. Или снизят сумму.
   – Или нас хлопнет кто-нибудь другой, – нервно хохотнул Здор, но никто его шутки не поддержал.
   – Может, дать бой? – предложил Мандрыка.
   – Кому? – спросил Выговский.
   – Надо узнать, кто были те пятеро… В гостинице «Россия». И от них плясать.
   – Личности не установлены. Хвост тянется к железной дороге.
   – Я поговорил со Славой Горожаниным… Он не знает, кто это мог быть.
   – Не знает или не хочет знать? – спросил Здор.
   – Он бы сказал. Как они взорвали Агапова, так они могут взорвать и его… Ему нет смысла таиться.
   – Может, припугнули?
   – Значит, хорошо припугнули.
   – А может, отдать им эти пять миллионов? – предложил Мандрыка. – И пусть они горят синим пламенем.
   – Да отдал бы я им эти деньги! – со стоном произнес Выговский. – Нельзя, Вася! Завтра потребуют еще столько же. И мы будем до конца дней своих работать на эту банду! Стоит им дать миллион – и мы на крючке! Они счастливы, что потеряли своих пятерых! У них за спиной крылья справедливости и возмездия! Им все можно, понял? Теперь им все можно!
   Снова зазвенел телефон, и Выговский, подняв трубку, некоторое время молча слушал.
   – Да, я хорошо слышу… Да… Когда? Понял. А подробности? Понял.
   Разговор продолжался минут десять, и за все это время Выговский не меньше десятка раз произнес это «понял». И с каждым разом произносил это слово все тише, все безнадежнее. Положив трубку, посмотрел на своих соратников.
   – С чем я вас и поздравляю, – сказал он.
   – Спасибо! – брякнул Здор.
   – Докладываю… Только что, в эти самые минуты, в своем кабинете расстрелян Слава Горожанинов.
   Ни Мандрыка, ни Здор не произнесли ни звука. В каком-то оцепенении сидели в креслах и молча смотрели на Выговского. А тот точно с таким же выражением смотрел на них.
   – Кто позвонил? – спросил Мандрыка, обретя наконец способность что-то произносить.
   – Секретарша.
   – Она же – его жена, – пробормотал Здор.
   – Да.
   – Как держится?
   – Лучше, чем можно было ожидать. Истерика начнется позже.
   – Что она рассказала?
   – Пришел какой-то тип… Не то электрик, не то телефонный мастер. Моток проволоки на плече, в руке сумка. Говорит, что начальник вызывал. Его, конечно, пропустили. Через несколько секунд раздались выстрелы. Она сразу и не поняла, что это выстрелы. Мужик вышел, на прощание рукой махнул. Дескать, счастливо оставаться. Когда она вошла в кабинет, Слава уже был мертвый. Три пули в груди.
   – В голову не стрелял? – уточнил Здор.
   – Не было надобности.
   – А этот тип…
   – Говорит, что где-то его видела, он вроде бы ей знаком… Но сейчас ничего вспомнить не может.
   – А дальше куда он делся? – спросил Мандрыка.
   – Смотри последние известия, – Выговский кивнул в сторону телевизора. – Доложат со всеми подробностями, покажут, куда вошла каждая пуля, откуда каждая пуля вышла, как рыдает вдова, как безутешны осиротевшие дети. И утром покажут, и вечером, и в обед, и в ночном выпуске. Труп нашего Славы неделю будут по всем программам мурыжить. Вскрытие заснимут, какие органы как повреждены, в результате какой именно пули смерть наступила… Как воронье, на трупы слетаются, а потом неделями от этого кровавого пиршества оторваться не могут, все доклевывают, доклевывают. До последней капли крови. Кто-то за эти передачи хорошо платит.
   – Известно кто! – хмыкнул Здор.
   – Зачем вот только? – спросил Мандрыка.
   – Как зачем? – удивился Выговский. – Народ запугать, ужас разрушения, тлена и смерти внушить людям. Чтоб боялись жить, боялись детей рожать, чтоб знали, в какой страшной стране живут, и стремились разбежаться по странам сытым и счастливым.
   – Стрелять их надо, – буркнул Здор.
   – Кого? – спросил Мандрыка.
   – Всех этих трупоедов!
   – И до них дело дойдет.
   – Не дойдет, – усмехнулся Выговский. – Разбегутся в те самые страны, куда они всех так настойчиво зазывают. Уж виллы куплены, счета открыты, яхты на теплых волнах парусами играют… Помнишь, Вася, недавно передача была в последних известиях… Патология новорожденных. Как без ног, без рук младенцы рождаются, откуда у кого какая кишка торчит, какая жижица вытекает из головы, какого цвета эта жижица… Подобное во всех странах случается. Но там знают – это медицинская, специальная тема. У нас же показывают в последних известиях, вечером, когда страна у телевизоров замерла. Трупоеды называют это свободой слова.
   – А цель? – спросил Мандрыка.
   – Чтоб люди боялись детей рожать. Девочка с мальчиком, поженившись и увидев эту передачу… Они не только на разных подушках будут спать, они на разные улицы разбегутся, чтоб только с ними такого не случилось. И вот результат – в стране каждый год на миллион меньше населения. Такая работа больших денег стоит. И трупоеды эти деньги получают.
   Произошло так, как и предсказывал Выговский. В вечерних новостях убийство Горожанинова показали во всех подробностях – как лежал Слава, разметавшись на залитом кровью ковре, показали три входных отверстия в груди, три выходных отверстия в спине, бьющейся в истерике женой полюбовались, сумев просунуть объектив камеры между ладонями, чтоб страна видела вдовьи слезы, чтоб миллионы видели ее обезумевший от горя взгляд. И как выносили труп в черном пакете, как анатом перед вскрытием пальцы совал в пулевые отверстия, показывая любознательному корреспонденту изменения, происшедшие с телом после смерти. Радостно сверкая глазками от возбуждения, корреспондент все это старательно заснял и, ничего не скрывая, не утаивая, показал стране.
   Хорошая передача получилась, с обстоятельным текстом, крупными планами, психологическими подробностями. Даже детишек Славиных заснял усердный корреспондент, двух детишек, зажавшихся в угол от всех этих объективов, осветительной аппаратуры, от дяди, который совал объектив камеры прямо в лицо, чтоб десятки миллионов людей видели, какие печальные и заплаканные глазки у горожанинских детишек…
   Но самое удивительное сообщили в конце – убийцу задержали.
   Надо было такому случиться, что как раз в тот момент, когда он в халате электрика выбегал из управления железной дороги и впрыгивал в поджидавшую его во дворе машину, в ворота въезжал грузовик. Люди, выбежавшие вслед за убийцей, стали махать водителю руками: остановись, дескать, не проезжай дальше. Водитель ничего не понял, неудачно переключил скорость, и мотор заглох. Набежавшие люди выволокли из машины и убийцу, и водителя.
   Вскорости выяснилось, что водитель вообще посторонний человек и убийца просто подхватил его на улице и попросил подвезти.
   Тот подвез.
   Выходя из машины, убийца попросил его не выключать мотор, дескать, спешу, опаздываю, в общем, как смог, припудрил мозги…
   И ничего из этого не получилось, потому что грузовик…
   Показали и грузовик в воротах, и перепуганного водителя, который уже и не рад был, что оказался замешанным в этой истории.
   Но самое потрясающее произошло в конце передачи.
   Раздался телефонный звонок – звонил начальник лагеря Усошин Николай Иванович.
   – Я знаю убийцу, – сказал он. – И знаю, на кого работает.
   – Откуда, Коля? – спросил Выговский.
   – Он сидел у меня.
   – Долго?
   – Лет пять сидел. Мы за это время хорошо с ним познакомились. С разных сторон. Неплохой, в общем, парень, но озабоченный какой-то. Видно, жизнь его крепко прижала, если взялся за такой заказ. Не для него эта работа, потому и попался.
   – Это все хорошо, – протянул Выговский. – Это все хорошо, – повторил он с безнадежностью в голосе. – Нам бы знать, кто его послал, кто заказчик.
   – Я знаю, – чуть слышно обронил в трубку Усошин.
   – Да?!
   – Этот человек хлопотал о нем, когда Олежка у меня сидел.
   – Олежка – это кто?
   – Убийца.
   – А кто хлопотал?
   – Есть такой человек, – уклонился Усошин от ответа. – Слава тоже его знал.
   – Они вместе работали?
   – Скажем так – соприкасались.
   – Он из ваших краев?
   – Нет, – ответил Усошин. – И не будем об этом по телефону. Я разберусь. Может, удастся Олежку повидать… Обещали ребята. Если будут новости, позвоню. Вы как там?
   – Держимся.
   – Что-то крутые времена у нас настали, а, Игорь?
   – Похоже на то.
   – Не пора линять?
   – Чуть попозже, Коля, чуть попозже. Ты же за колючей проволокой, тебе спокойнее.
   – О вас пекусь, – усмехнулся Усошин и положил трубку.

   Над Коктебелем уже почти неделю проносились тяжелые, низкие тучи. Море стало бурым, недовольным, глинисто-рыжим. Исчезли ночные огни на горизонте, там уже не появлялись ни яхты, ни катера, ни рыбацкие посудины. И луна во взбудораженных волнах отражалась какая-то рваная, истерзанная.
   Лужа у входа на территорию Дома творчества писателей уже не просыхала, не просачивалась ни в какие щели – все было пропитано водой. Лужа даже разрасталась, становилась все глубже, и пользоваться этим входом мало кто решался – пробирались мощеными тропинками через мостик у чайного домика, мимо кафешки «Икс».
   Карадаг сделался еще более черным и даже на расстоянии казался отсыревшим. Между его вершинами завис туман, могила Волошина скрывалась в серой мгле, гора Хамелеон перестала быть хамелеоном, цвет ее не менялся сутками, оставаясь все таким же безрадостно-серым.
   Жора Мельник пропал. Он не появлялся ни на набережной, ни в «Иксе», не было его видно и у чайного домика, где одиноко мок под дождем его пень, на котором он вытачивал замечательные свои произведения, воспевающие жизнь во всех ее срамных проявлениях. Потоками южного ливня пень был отмыт от каменной пыли и готовился снова участвовать в скульптурном творчестве Жоры.
   Слава Ложко распустил своих официанток, отправил домой оркестр, который так успешно забивал все остальные ансамбли побережья. Сам поэт уехал в Днепродзержинск, где в краеведческом музее уже висел портрет самого Вячеслава Федоровича Ложко.
   Стриптиз-заведение тоже опустело и стояло, заколоченное досками крест-накрест. Теперь это сооружение уж точно ничем не отличалось от сарая, куда можно было сваливать дрова, пустые ящики, на время непогоды загонять скот, как крупный рогатый, так и тот, что помельче, вроде козлов, воспетых в народном фольклоре. Развевающиеся знамена с мужскими и женскими символами исчезли, и теперь в мокрое небо торчали лишь голые палки. И бельевые веревки опустели, лишь на одной продолжали болтаться на прищепке забытые трусики. Они потемнели от дождя, превратились в вислую тряпочку, с них беспрерывно стекала тонкая струйка воды, и они уже ничем не напоминали то возбужденно-яркое изделие, которое здесь же, за этими стенами, повергало в счастливое безумство людей молодых, денежных, жаждущих любви и впечатлений от этой жизни, наверняка казавшейся им бесконечной.
   Озверевшие волны легко перемахивали через пирс, с явным наслаждением вымывая из него остатки летних запахов, летнего тепла, летнего солнца, забившегося в узкие, почти невидимые щели. Море сжирало даже то, что сожрать, казалось бы, невозможно – металлические пробки, стеклянные бутылки от шампанского и мадеры, не говоря уже о бутылках пластмассовых, о тряпье синтетическом. Все перемалывалось в пыль и уносилось, уносилось куда-то в ненастные глубины морские.
   А Жанна опять пропала.
   Причем пропала, по своему обыкновению, совершенно неожиданно – не оставив никаких следов. Не заглянула на прощание, не произнесла никаких слов, не помахала в воздухе тонкой загорелой рукой. Почему-то такие ее исчезновения нисколько меня не задевали. Я знал, что они не окончательные. Чтобы исчезнуть навсегда, человек должен произнести некие прощально-мистические слова, которые в обычной жизни могут выглядеть простыми и непритязательными. Но это заклинания, в них оккультизм и тайна.
   Так вот – этих слов не было.
   Значит, Жанна не исчезла навсегда.
   Не преодолеть ей древних законов бытия.
   Недалеко от базара, пустынного и сжавшегося от осенних дождей, я встретил поэта Юдахина, такого же сжавшегося. Но глаза его радостно блестели, румянец играл на щеках, и он, кажется, был рад увидеть любую едва знакомую физиономию, даже если она принадлежала такому падшему существу, как я.
   – Привет! – закричал он, пожимая мне руку мокрой своей ладонью. – Жив?
   – Местами.
   – Какая погода! – восторженно произнес он.
   – Нравится? – удивился я.
   – Балдею! – заверил Юдахин. – Просто балдею и не могу остановиться. Да, видел твою красавицу.
   – Какую?
   – А у тебя их сколько? – расхохотался Юдахин. – Но не здесь – в Новом Свете. По-моему, от нее пахло шампанским. Это сколько же вы с ней выпили шампанского, если от нее до сих пор исходит этот божественный аромат!
   – Может, она и без меня добавила? – предположил я, смахивая с лица потоки дождя.
   – Наверняка! – согласился Юдахин. – Тем более что я видел ее рядом с дегустационным залом. Как это выразился наш друг Жора…
   – Жора по-разному выражается.
   – На ком я был, кто был на мне… В том дегустационном зале… Сказали – истина в вине… А вот в каком – не указали… Ничего сказано, а? Правда, я мог бы и получше выразить эту мысль, но поскольку Жора уже работу проделал, пусть остается как есть.
   Я вдруг почувствовал совершенно незнакомое для меня ощущение – мне не хотелось отпускать Юдахина. Я, кажется, начал потихоньку дичать от одиночества. А вид этого человека, который откровенно радовался дождю, радовался искренне, сверкая глазами и не делая даже попытки отойти в сторону, под навес, спрятаться от потоков воды, льющейся сверху, внушал маленькую надежду – жизнь, похоже, продолжается.
   – Есть дело, – сказал я.
   – Ну?!
   – Выпить надо.
   – Наливай! – расхохотался Юдахин и, ухватив меня за рукав, потащил в ближайший павильончик. Все лето он стоял, увитый зеленью, а теперь вдруг сделался совершенно прозрачным и даже каким-то беззащитным под напорами ветра с гор. – У меня здесь друзья, – сказал Юдахин. – Они из Костромы. Два брата, а с ними жены, первые красавицы побережья. Улыбаться им можно, но не более того. Из всего, что ты можешь произнести, допустимы лишь слова, имеющиеся в меню. За все остальные слова, придуманные человечеством, братья могут обидеться. А то и разгневаться. А в гневе они страшны. Впадают в неистовство и долго потом не могут из него выйти.
   – Надо же, – пробормотал я. – Только ведь у них, кроме пива, ничего нет.
   – Ты видишь эту сумку? – опять закричал Юдахин, показывая мне свою громадную, безразмерную, пустоватую сумку, из которой, как всегда, торчали ракетки – интересно, где он собирался играть в теннис под таким дождем?
   – Вижу.
   – Там все есть. Что ты хочешь выпить?
   – Я пью божественный напиток. Коньяк с названьем «Коктебель».
   – О! Ты знаком с творчеством Славы Ложко? Это прекрасно. Но должен тебе заметить… Так нельзя сказать – коньяк с названьем «Коктебель». Это немного не по-русски.
   – А как можно?
   – Если уж ему хочется сохранить именно эту строчку, то лучше «с» опустить вообще. «Коньяк названьем „Коктебель“». Так звучит не просто грамотнее, но даже с некоторой изысканностью. Тебе не кажется?
   – Наливай, – обронил я.
   – Слушай, а ты ничего мужик! – проговорил Юдахин с некоторой озадаченностью, словно сам не ожидал увидеть во мне достоинства, которые открылись ему в эти дождливые минуты. – Совсем даже ничего!
   – Да и ты не слабее! – подхватил я, завершив, таким образом, словесное обрамление бутылки коньяку.
   И тут случилась первая неожиданность – едва мы вошли в прозрачный, продуваемый всеми ветрами павильон, как увидели в углу сжавшегося от непогоды Жору. Он смотрел на нас жалобно, но все-таки слабая гаснущая надежда теплилась в его затравленном взоре.
   – Жора! – вскричал Юдахин. – А ты чего здесь?
   – Дождь пережидаю.
   – Так он теперь до весны!
   – Вот и пережидаю.
   – А мы только что твои стихи читали.
   – Они вас согрели?
   – Они душу нам осветили солнечным хмельным светом! – снова закричал Юдахин.
   – Тогда наливай, – печально проговорил Жора и застегнул свою куртку еще на одну обнаружившуюся пуговицу. Мокрую, между прочим.
   – Что будешь пить?
   – Мадеру, – Жора чуть заметно пожал плечами, будто вопрос был совершенно излишним.
   А дальше наступило то состояние, которое обесценивало многие условности нашей жизни. Мы с Юдахиным пили коньяк, Жора пригубливал мадеру, два брата из Костромы, владевшие этим павильончиком, пришли со своей водкой, их жены принесли колбасу, фаршированный перец и тарелку мелких фрикаделек, оставшихся от супа.
   Рядом шумел дождь, стекая по тонким голым ветвям дикого винограда, с зажженными фарами проносились в брызгах воды редкие машины, а слова, которыми мы обменивались, были простыми, как шелест дождя, как влажное шуршание шин на залитой потоками воды дороге, как уханье волн, доносившееся сюда будто из другой жизни.
   – Если бы эти фрикадельки, – вдруг повысил голос Юдахин, раскалывая устоявшееся равновесие в природе и за нашим столом, – если бы их прожарить на сале…
   Закончить он не успел – обе жены-красавицы братьев-костромичей, схватив тарелку с холодными фрикадельками, унеслись на кухню. Видно, сало у них уже кипело на сковороде, поскольку вернулись они через три минуты, во всяком случае, мы успели выпить лишь по глоточку. И на столе перед нами возникли поджаренные, благоухающие, источающие жар фрикадельки. Они были усыпаны мелко нарезанным укропом и яркими квадратиками красного перца. Красавицы подперли щечки ладошками и замерли, чуть отдалившись от стола – они не пили, им бы только послушать умные мужские разговоры.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 [28] 29 30 31 32 33 34 35

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация