А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Брызги шампанского" (страница 27)

   Исчезли яхты, стоявшие все лето у пирса, отогнал свою «Касатку» в днепропетровские доки и мой киллер-банкир. Затащил напоследок в «Зодиак», угостил текилой, похлопал по спине и был таков. Джип поджидал его тут же, на набережной.
   – Увидимся, – сказал он.
   – Авось, – ответил я.
   – На следующий год приедешь?
   – Буду стремиться.
   – Приезжай! Мы все-таки исполним нашу замечательную затею.
   – Какую? – не понял я.
   – Забыл? На яхте! В море! За горизонт! В компании семи цветов радуги! Слабо?!
   – Да нет, почему… Можно.
   Он распахнул дверцу, впрыгнул внутрь и исчез за темными стеклами джипа. Но тут же одно стекло поползло вниз, и снова показалась румяная, лысая, жизнерадостная физиономия Андрея.
   – Держись, браток! – сказал он. – У всех свои проблемы. И я не уверен, что мои легче твоих! Совсем не уверен!
   Вместо ответа я поднял сжатую в кулак руку и с силой потряс в воздухе. Дескать, просто так нас не возьмешь.
   Андрей подмигнул, джип сорвался с места и тут же свернул в сторону кафе «Икс» – там был поворот на трассу. Последний раз сверкнули на солнце задние стекла, и джип исчез из виду.
   В Коктебеле стало еще пустыннее, еще просторнее.
   Бредя дальше по набережной в сторону спасательной станции, в проеме ресторана «Богдан» я увидел Славу Ложко – поэт призывно махал рукой, зазывая пройти внутрь.
   – По глоточку? – спросил он.
   – Можно.
   Слава сделал какой-то жест рукой, и перед ним на столике, накрытом вишневой бархатной скатертью, сами собой возникли две рюмки с тяжелыми литыми донцами и графинчик с коньяком «Коктебель». Слава налил в рюмки, посмотрел на меня.
   – За победу над силами зла! – с убежденностью произнес он, требовательно глядя мне в глаза.
   – Как мы их понимаем, – добавил я.
   Слава подумал, вскинув бровь, видимо, моя поправка пришлась ему по душе, и одним махом опрокинул рюмку в себя. Мне ничего не оставалось, как последовать его примеру.
   – Давно нашего дознавателя видел? – спросил Слава.
   – Давно.
   – Спрашивал о тебе. Интересовался.
   – А сам из ресторана чужую бабу увел, – сказал я ворчливо. – Из бандитской компании, между прочим.
   – Не увел, – Слава махнул рукой. – Они подсунули ему эту бабу. А он и рад.
   – А, тогда ладно, тогда ничего.
   – Если будет доставать – скажи. Отошью.
   – Заметано, – сказал я.
   Графинчик к этому времени кончился, впрочем, вполне возможно, что кончился не первый и не второй графинчик, поскольку в ресторане Славы Ложко подобные вещи случаются.
   И я снова оказался на пустынной, солнечной набережной. Слепяще играла на солнце сильная волна, с моря дул порывистый ветер, над Карадагом собирались тучи – ночью будет дождь.
   И тут я увидел, что навстречу идет Жора, перекошенный тяжелой сумкой с каменными изваяниями.
   – Остатки товара? – спросил я, показывая на сумку.
   – Золотой отсев, – поправил Жора. – А если по мадере?
   – Можно.
   – Нужно! – поправил Жора и, ухватив меня за рукав, втащил в какое-то уцелевшее кафе под открытым небом. Отсюда хорошо было видно море, профиль Волошина, несущиеся по небу тучи и солнце. Вся площадка, освобожденная от зонтиков и навесов, была просто залита солнцем. Мы расположились на белых перилах. Бутылка с золотистым вином, стаканы, настоящие стеклянные стаканы на литых ножках сверкали празднично и нарядно, внушая уверенность в будущем, во всяком случае, как-то обнадеживали.
   – Где был? Что делал? Как упивался жизнью? – спросил Жора.
   – Я пил божественный напиток. Коньяк с названьем «Коктебель». Теперь я – драгоценный слиток. Уж ты мне на слово поверь, – прочитал я строчки Славы Ложко, высеченные на камне в его ресторане.
   – Оно и видно. Человек я простой, отвечаю стихами…

Кто был в огне, кто был на дне…
В том дегустационном зале…
Сказали – истина в вине…
А вот в каком – не указали.

   – Сам догадался?
   – Конечно! Методом проб и ошибок. За победу над силами зла! – воскликнул Жора с горящим взором.
   – Где-то я уже слышал этот тост, – неуверенно протянул я, – причем совсем недавно.
   – Надо же… Мне он только сейчас пришел в голову.
   – Слава придумал этот тост на полчаса раньше.
   – И что ты ему ответил?
   – Я продолжил… Над силами зла, как мы их понимаем.
   – Хорошее продолжение.
   Когда первая бутылка заканчивалась, вдруг пришла уверенность – если буду умирать, последним моим видением на этой земле будут белоснежные перила на круглых пузатеньких столбиках, золотистая бутылка мадеры с солнечным зайчиком внутри, мы с Жорой, а перед нами бесконечный простор, наполненный ветром Карадага и бухающими в берег слепящими волнами.
   И никого вокруг.
   Ни единой самой захудалой души. Ослепленные солнечным пространством, мы ничего не видели вокруг – только синее море, исполосованное белыми волнами, и золотистые блики в стаканах.
   Это видение меня вполне устроит.
   Ничего другого я не хочу видеть в последний час.
   Продолжая свой путь по набережной, я неожиданно наткнулся на Алевтина. Его красные, воспаленные глазки горели радостным возбуждением.
   – Представляешь, – сладко ужасался он, – только наступило утро, только рассвело, входит ко мне в номер моя красавица! Сразу после ночной смены! Вошла, с себя все сбросила в угол, и под одеяло… Представляешь?
   – Сразу после смены?
   – Да! – закричал он.
   – От нее, наверно, вкусно так котлеткой пахло?
   – Старик! И котлеткой, и шашлычком, и…
   – Жареной картошкой, – подсказал я.
   – И это было!
   – Какая она у тебя душистая! – восхитился я. – У меня такой никогда не было. Наверно, и не будет.
   – У нее и другие достоинства есть!
   – Не сомневаюсь. – И я двинулся дальше, прикидывая, что сил моих должно хватить, чтобы свернуть в парк Дома творчества, под осуждающим взглядом Владимира Ильича Ленина пробраться к девятнадцатому корпусу, подняться по лестнице на второй этаж и запереться, запереться, запереться на все обороты ключа.
   И отрубиться.
   Все это я проделал, на все это у меня хватило сил и, главное, ума. И уже лежа в кровати, я подумал, что есть, все-таки есть и смысл, и радость в повторении, в ежедневном повторении простых вещей, необязательных встреч, легкомысленных слов и поступков, которые никому не в тягость. И ты, как осенний лист, летишь на солнечном ветру, поигрывая бликами последних своих прелестей, которых все меньше, которые все сомнительней, которые уже давно никакие не прелести, а нечто им противоположное…
   Проснулся я уже ночью от шума ветвей за окном. Потоки дождя шумели в вечнозеленых кипарисах, над взбудораженным морем змеились молнии, из какого-то уцелевшего ресторанчика доносились сиротливые звуки оркестра – кто-то еще находил в себе силы веселиться или, как там называется, полуночная пьянка под шум дождя. Накануне я всем, кому мог, сообщил, что уезжаю на два-три дня, просил простить, просил не скучать и теперь с наслаждением сознавал, что никто меня не потревожит разговором, мадерой или коньяком, не заставит ходить по пустынной мокрой набережной.
   Хмель на свежем морском воздухе уходит быстро, и уже к полуночи я достаточно отрезвел, у меня не болело ни в голове, ни в желудке, глядя в темноту, освещаемую вспышками молний, я упивался своим одиночеством и собственной ночной неуязвимостью. Не было слышно ни человеческих голосов, ни собачьего лая, ни шума моторов. Только шелест дождя и грохот ночной грозы.
   Боже, как это здорово!
   Но знал я, знал непоколебимый закон бытия – если ты чем-то осчастливен и сам это сознаешь, значит, предмет твоего счастья находится в данный момент под угрозой. Пришла вдруг жесткая уверенность в том, что шелест дождя, мягкие удары волн, молнии, которые с непонятной озлобленностью вонзались в море, возникающий в их свете черный контур Карадага не могут продолжаться слишком долго, и надо торопиться все это запомнить, вместить в сознание и постараться навсегда в себе оставить.
   Так все и вышло.
   В беснующейся ночной катавасии вдруг возник посторонний звук, слабый, почти несуществующий. Я встал, подошел к закрытой стеклянной двери на лоджию, но ничего не услышал, ничего не увидел, кроме грозы. Но потом как-то сразу и неожиданно на лоджии возникла человеческая фигура.
   Небольшая человеческая фигурка в трико легко перемахнула через перила. Человек оглянулся, посмотрел вниз и направился к двери. Я стоял за шторой, и увидеть меня было невозможно. Вдруг в метре от меня, в самой комнате, раздался скрежет металла. Я наклонился к двери и увидел, что в щель между дверью и рамой просунуто стальное полотно. Тонкая пила двигалась довольно уверенно, проникнув насквозь, тут же пошла вверх, уперлась в крючок, который всегда казался мне таким надежным…
   Прошло пять секунд, десять – и крючок сдался.
   Человек по ту сторону двери не торопился входить, он словно привыкал к новому положению – дверь открыта, сопротивление запора сломлено, цель близка.
   Начиная понимать, что происходит, я отошел от двери и сел в кресло, ожидая дальнейших событий. Закинув ногу на ногу, я подпер подбородок кулаком и расположился в позе свободной, даже вальяжной.
   Дверь открылась, и человек неслышно скользнул в комнату, закрыл дверь за собой и на всякий случай, видимо, для того, чтобы дверь не хлопала на ветру и не издавала лишних звуков, снова набросил крючок на петлю.
   Вспыхнул сильный луч фонарика.
   – Ой, – сказала Жанна, – это ты?
   – Нет, это не я. Я сейчас нахожусь в Ялте у своего давнего друга Марика Козовского. Мы пьем вино, вспоминаем прошлые годы и смотрим на ночную грозу. В Ялте сейчас тоже гроза. Прекрасная погода, не правда ли?
   – Ты меня напугал, – сказала Жанна, и я не мог не признать – отличные слова. Просто потрясающие по уместности.
   – Я вел себя тихо, не делал резких движений, не издавал громких звуков… Как я мог напугать?
   – У тебя такой тон, будто я в чем-то провинилась перед тобой.
   – У меня в самом деле такой тон?
   – Ты даже не представляешь, сколько в нем издевки.
   – Извини, пожалуйста, я не хотел тебя обидеть, задеть, пройтись по твоему достоинству. По женскому, по человеческому, профессиональному…
   – На что ты намекаешь?
   – Намекаю?
   – Можно я сяду? Мог бы и сам предложить!
   – Только не на кровать. С тебя течет вода. Где ты умудрилась так намокнуть?
   – Там дождь, – она махнула рукой в сторону двери.
   – Если у тебя здесь какие-то дела, можешь спокойно ими заниматься, я не буду мешать.
   – Опять издевка. – Она села на стул, но чувствовала себя неуютно, меняла позу, привставала, снова садилась.
   Я протянул руку и нажал кнопку настольной лампы. Вспыхнул свет. Несильный, но после полной темноты он показался слепяще ярким.
   – Мог бы предупредить, – проворчала Жанна.
   – Прости великодушно.
   Этот разговор, совершенно не соответствующий положению, в котором мы оказались, мог бы, наверно, продолжаться еще долго, но мне попросту надоело тешиться словами пустыми и ложными.
   – А ты ничего даже в мокром состоянии. – Жанна действительно и после проливного дождя была в порядке.
   – Наконец-то заметил.
   – Не хочешь ничего объяснить?
   – Ты о чем?
   – Ну… Вообще-то, это немного странно… Ты не постучала в дверь, не бросила камушек в окошко, не посигналила своим замечательным фонариком… А проникла с помощью стального полотна. Знаешь, я так удивился!
   – Мог бы сказать, что обрадовался.
   – Конечно, я впал в неописуемый восторг! Можно даже сказать, что в радостное неистовство.
   – Язвишь?
   – А что мне остается?
   – Ты привык, наверно, что все поступки должны иметь какое-то разумное объяснение, да? Все должно быть согласовано, выверено, с точки зрения здравости, да? А все, что выходит за эти рамки, – преступно, подло, низко, да?
   – Я так сказал?
   – Это написано у тебя на лбу. Большими буквами. Красным фломастером. И подчеркнуто тремя жирными линиями.
   – Кошмар какой-то, – я невольно потер ладонью свой вспотевший лоб. – Если я правильно понял, ты пришла этой ночью, чтобы подтвердить некие возвышенные качества своей натуры? Я внятно выразился?
   – Вполне.
   – Так, – протянул я озадаченно.
   Жанна встала со стула, подошла к моему креслу, опустилась на колени и заглянула мне в глаза. И, ничего не произнося, продолжала смотреть на меня и как бы вбирать, вбирать в себя всю мою волю, твердость, гневное непонимание происходящего. И все это у нее получалось. Я чувствовал, что вот-вот сдамся и мне ничего не останется, как раздеть ее, обтереть махровым полотенцем и уложить в кровать.
   – Ну? – спросила она. – Все в порядке?
   – Почти.
   – Женя! – произнесла она врастяжку, решив, видимо, что я созрел для осмысленного разговора. – Женя… ну как ты не можешь понять простых вещей? Что ты там напридумал своей глупой головой, – она потрепала ладошкой мои волосы, и я, кажется, в самом деле устыдился. – Ну, задержалась я, неважно где… если хочешь, скажу. Целомудренно и невинно задержалась. Пришла домой, а хозяйки нет. Дверь закрыта. То ли она ключ не оставила, то ли с ней что-то случилось, не исключено, что и я могла этот несчастный ключ потерять… Куда деваться? Ну скажи – куда мне деваться? И я направилась к дому, где всегда встречала тепло и ласку. Конечно, я не надеялась тебя здесь застать, ты сам говорил, что уезжаешь в Ялту. И решилась. Прости.
   Ее глаза были совсем рядом, темные мокрые волосы обрамляли загорелое лицо, она смотрела на меня снизу вверх и казалась еще меньше, еще беззащитнее, чем обычно.
   И я сдался.
   – Выпьешь что-нибудь?
   – А что у тебя есть?
   – Каберне.
   – По-моему, это самое лучшее, что может быть в моем положении. Красное вино быстро поставит меня на ноги.
   – На ноги? – ужаснулся я. – В горизонтальном положении ты выглядешь гораздо лучше! Просто потрясающе!
   – И опять согласная, – рассмеялась Жанна, и мне ничего не оставалось, как вынуть из шкафа бутылку каберне коктебельского розлива.
   Первые стаканы мы выпили залпом, и после этого я в самом деле растер Жанну махровым полотенцем. Потом вино неожиданно кончилось, и мне пришлось открывать вторую бутылку, которая тоже оказалась не слишком емкой, не слишком. Из закуски у меня нашелся только солоноватый белый сыр с базара. Второй бутылки каберне нам оказалось вполне достаточно, и друг друга нам тоже оказалось вполне достаточно. Мне больше никого не хотелось, ей, надеюсь, тоже.
   Мы лежали рядом в полной темноте, и только молнии время от времени вырывали нас из небытия и освещали нервным голубоватым светом, сопровождаемым запаздывающими раскатами грома.
   – А знаешь, у меня неприятности, – неожиданно сказала Жанна.
   – У тебя?! Не верю.
   – Тот рыжий лейтенант достает последнее время.
   – Достает или пристает?
   – Если бы приставал… Я бы знала, что делать.
   – Что его смущает в твоей жизни?
   – Его смущает та ночь, когда под твоими окнами человека убили.
   – Ты плохо себя вела в ту ночь?
   – Нашелся какой-то свидетель, придурковатая старуха… Она утверждает, что видела меня в тот вечер с тем типом.
   – Тип, естественно, не может ни подтвердить ее показания, ни опровергнуть, – я все никак не мог настроиться на серьезный лад, хотя понимал, уже прекрасно понимал, что не зря затеяла Жанна этот разговор.
   – Женя, мне не до шуток.
   – Он подозревает тебя в убийстве?
   – Может быть. Хотя, мне кажется, и сам в это не верит. Сегодня опять на допрос.
   – Пошли его подальше.
   – Не могу. Я на крючке. Он все мои данные уже знает – адреса, телефоны, место работы… Женя, помнишь, когда тебе понадобилось, я сказала, что была в ту ночь с тобой… Помнишь?
   – Ну? – произнес я в полном смятении – я никогда не просил Жанну говорить подобное, никогда не нуждался в ее помощи, в ее показаниях, ложные они или истинные. Да, она сказала следователю, что в ту ночь была со мной. Но я ее об этом не просил. И тут до меня дошла маленькая, но очень важная подробность – оказывается, она не мне создавала алиби, совсем даже не мне… Себе. Значит, уже тогда допускала, что оно ей понадобится. А это говорит о том, что придурковатая старуха могла и в самом деле видеть ее с Мясистым.
   Интересные выстраиваются предположения…
   – Я не поняла, – Жанна даже чуть приподняла голову с моего плеча. – Ты помнишь тот наш разговор или не помнишь?
   – Очень хорошо помню. Каждое слово.
   – Ну вот, – рассудительно произнесла Жанна, и я почувствовал, как она кивнула головкой на моем плече. – И прекрасно. Я думаю, твои слова успокоят этого настырного дознавателя.
   – А где старуха могла видеть тебя с пострадавшим?
   – Спроси у старухи.
   – Хорошая мысль.
   – В самом деле будешь проверять мои показания?
   – Конечно.
   – Ты рехнулся!
   – Нет, рехнулась ты, потому что перестала понимать шутки.
   – Да? – удивилась Жанна. – Тогда наливай.
   И мне ничего не оставалось, как открыть третью бутылку. Закутавшись в одеяла, мы расположились в креслах на лоджии, пили красное вино каберне, закусывали белым овечьим сыром и прекрасно себя чувствовали в эту шумную, посверкивающую ночь. Я не спрашивал у Жанны, откуда у нее взялось в такое время стальное полотно, где она раздобыла фонарик, как догадалась, что с помощью этой узкой пластинки можно откинуть крючок на моей двери…
   Зачем?
   Без всех этих вопросов ночь была так хороша.
   Уже начинался рассвет, и острые контуры кипарисов на фоне светлеющего неба выделялись все четче, все резче, гроза уходила в горы, и уже оттуда слышались ее глухие неудовлетворенные раскаты. Будто она не всего добилась здесь и теперь, с рассветом, вынуждена уходить к себе, в недоступные бездонные ущелья.

   Выговский свернул с Кольцевой дороги на Дмитровское шоссе и двинулся в сторону центра. Он сам сидел за рулем джипа, а джип на дороге уважали, уступали, притормаживали, позволяя занять удобный ряд, перестроиться, повернуть. Привыкли владельцы слабонервных «жигулят», что в таких машинах простые люди не ездят, даже остановка перед красным светом светофора может не понравиться водителю джипа, и он, не раздумывая, съездит по морде слишком уж законопослушному владельцу «Жигулей». Бывали случаи, когда джиповые ребята избивали водителей троллейбусов, рейсовых автобусов, какой-то озверевший качок выволок на мостовую вагоновожатую трамвая, и только истеричные крики прохожих заставили его прекратить расправу над бедолагой, которая только в том и провинилась, что выполнила правила движения, а должна была думать прежде всего о том, чтобы создать условия для джипа.
   Все эти истории Выговский знал и ехал спокойно, понимая, что никто не ткнется сзади, не подсечет спереди, не притрется сбоку. Большинство водителей простодушно полагали, что в каждом джипе наверняка два-три автомата, ящик со взрывчаткой, гранатометы с боекомплектом и прочие предметы первой необходимости.
   И были правы, частенько были правы.
   Уже подъезжая к Савеловскому вокзалу, Выговский обратил внимание на «жигуленок» голубого цвета, достаточно редкого по своей отвратности – он видел его в зеркало уже несколько километров и только сейчас осознал, что тот ведет себя неправильно по отношению к джипу, как-то настырно, будто сознательно пытается обратить на себя внимание. Выговский решил проверить свои наблюдения – проскочив под мостом развязки и проехав по Новослободской метров триста, он повернул в обратную сторону, снова к Савеловскому вокзалу. Голубой «жигуленок» не отставал. Он даже как бы нарочно ехал чуть левее, чтобы его хорошо было видно в боковое зеркало.
   – Так, – пробормотал Выговский и повернул на Сущевский вал.
   «Жигуленок» шел следом.
   Не отстал ни на Тихвинской, ни на Новослободской, куда Выговский снова свернул, ни на площади Савеловского вокзала.
   – Вас понял, – и Выговский, уже не задерживаясь и не петляя, направился к себе в контору. Убедившись, что его заметили, обратили внимание, «жигуленок» на каком-то повороте исчез. На стоянку перед конторой Выговский вырулил уже без преследователя.
   Войдя в кабинет, бросив чемоданчик в кресло, он подошел к окну – голубой «жигуленок» стоял в переулке напротив. Едва Выговский отодвинул штору, неизвестный водитель несколько раз мигнул фарами. Дескать, рад приветствовать тебя, дорогой товарищ, с прибытием на рабочее место.
   Выговский вызвал Здора и Мандрыку.
   – Вас пасут? – спросил, едва они вошли в кабинет.
   – Не замечал, – ответил Мандрыка.
   – Вроде нет, – пожал плечами Здор.
   – А меня пасут, – Выговский снова подошел к окну и, подозвав остальных, показал им голубой «жигуль». – Этот тип вел меня через всю Москву от самой Кольцевой дороги.
   – Может, случайно? – предположил Мандрыка.
   – Я делал такие петли, такие выкрутасы, что… Он отстал на Садовом кольце, а когда я вошел в кабинет, уже стоял на противоположной стороне переулка и мигал мне фарами.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 [27] 28 29 30 31 32 33 34 35

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация