А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Брызги шампанского" (страница 20)

   Но наибольшее распространение получило заказное убийство клиента на пороге собственного дома. В этом была даже некоторая гуманность, потому что клиент сразу же после кончины попадал в руки родных и близких, в руки соседей и ближайших друзей. Дело в том, что у своего дома, при виде светящихся окон своей квартиры, клиент расслабляется, теряет бдительность, чувствует себя в безопасности и уже не столь внимательно смотрит по сторонам.
   Причем убийца может войти в дом, постоять в подъезде, выкурить сигаретку, перемолвиться словцом-другим с соседями, дескать, задерживается ваш-то. Его успокаивают, заверяют, что все равно придет нужный человек, некуда ему больше идти, а если и задерживается, то от бесконечности забот, трудов и волнений. И наступает момент, когда кто-то говорит убийце – а вот, мол, и он, вот вы и дождались. Убийца сбегает по лестнице, на ходу передергивая затвор пистолета, торопится навстречу клиенту, тот тоже торопится, и, наконец, на одном из пролетов лестницы они встречаются…
   Именно такой способ решения жизненных своих проблем выбрал Курьянов – человек обстоятельный, в делах неторопливый, но надежный. Мешал ему Гущин последнее время, мешал и вел себя непростительно дерзко, с оскорбительной самостоятельностью.
   А кого это не заденет?
   Курьянов вдруг остро ощутил пренебрежение к себе. Он многое мог перенести в жизни, многое переносил. Его можно было материть, понижать в должности и вообще выгонять со службы, что и случалось не единожды, но пренебрежения… Что-то в его глубинах, в непознаваемой части организма напрягалось, и Курьянов уже не мог ничего с собой поделать, во власть вступал инстинкт – древний, почти первобытный.
   А тут произошел случай, когда к инстинкту в качестве мощной поддержки подключился и расчет, обыкновенная корысть заявила о себе во весь голос. И Курьянов не стал сопротивляться, да что там сопротивляться – рванулся в новую, рисковую жизнь со всей энергией, которая таилась в его большом розовом теле, наполненном страстями и желаниями.
   Пришел день, пришел час, когда надо было принимать решение. Курьянов узнал, что удалось, удалось все-таки Гущину отправить еще одно судно с лесом без его, курьяновского, ведома. Сумел обойти, кинуть, проявив непростительное пренебрежение.
   – Очень хорошо, – сказал Курьянов, и даже сквозь обильные щеки видно было, как дрогнули, напрягшись, его желваки. – Очень хорошо, – повторил он уже с облегчением – все решилось как бы само собой, и теперь его решения просто вынужденны. Гущин сам снял с него груз колебаний, сомнений, неуверенности. – Очень хорошо, – повторял Курьянов весь день.
   Он проводил какие-то совещания, летучки, диспетчерские разборки, звонил и сам отвечал на звонки, что-то поручал секретарше, гневался и радовался, но главное, самое главное не оставляло его ни на секунду. Время от времени, среди разговора, среди людей, сам того не замечая, он произносил вслух одни и те же слова:
   – Очень хорошо. Очень хорошо, дорогие товарищи.
   Где-то глубоко в его сознании шла напряженная работа, просчитывались варианты, тасовались люди, мелькали деньги, которые он потратит, которые получит. Его тревожила непредсказуемая опасность, но подстегивала обида и допущенное по отношению к нему все то же пренебрежение.
   – Очень хорошо, – произнес Курьянов в очередной раз уже на закате, в конце рабочего дня, когда опустели коридоры управления порта и ушла по его же настоянию секретарша Наденька, ушла несколько озадаченная, поскольку больше привыкла задерживаться, нежели уходить до окончания рабочего дня. Так вот, когда солнце красными бликами озарило летнее море, он набрал телефон, который вертелся у него на кончике указательного пальца всю последнюю неделю. – Ваня? – вкрадчиво спросил Курьянов.
   – Ну?
   – Это я… Узнаешь?
   – С трудом, – ответил голос с едва уловимой приблатненностью.
   – Повидаться бы, Ваня.
   – Вот теперь узнаю.
   – Ты как сегодня?
   – Нет проблем.
   – Есть такая кафешка поганенькая… «Аэлита» называется.
   – Знаю.
   – Ровно через час я буду проезжать мимо. Ровно через час, – повторил Курьянов.
   – Усек.
   – Я остановлюсь… Ты знаешь где…
   – Знаю.
   – Я остановлюсь ровно на десять секунд.
   – Мне этого хватит, – голос собеседника сделался улыбчивым, он уже наверняка знал, с кем говорит, догадывался и о цели предстоящей встречи. – Затевается что-то серьезное? – спросил Ваня как бы между прочим.
   – Посмотрим, – уклонился от телефонных подробностей Курьянов.
   Через час солнце зашло, улицы южного города наполнились отдыхающими, прибавилось и машин – люди устремлялись в гости, на пьянки, свидания. Днем стояла жара, и машины раскалялись на солнце так, что ни притронуться к ним, ни забраться внутрь было невозможно. Теперь, при вечерней прохладе, все в городе стало доступным и желанным.
   Курьянов сидел в своей машине в нескольких кварталах от кафе «Аэлита», посматривал на прохожих и, казалось, был совершенно безмятежен. Но это было лишь внешнее, ложное впечатление. В нем шла напряженная работа. Уже назначив встречу с нужным человеком, он не был окончательно уверен в правильности тех решений, которые зрели в нем. Но как только сомнения начинали слишком уж донимать, он вспоминал о пренебрежении, которое было к нему проявлено, и мгновенно все колебания исчезали, как сигаретный дым в морском вечернем воздухе.
   Ровно за три минуты до назначенного времени он тронул машину, медленно проехал несколько кварталов и в назначенном месте притормозил. В ту же секунду со скамейки в сквере поднялся парень в белой рубашке и наглаженных серых брюках. Невысокий поджарый парнишка с сероватым лицом, подойдя к машине, открыл переднюю дверцу, сел, и машина тут же тронулась вдоль тротуара, заполненного полуобнаженными южными прохожими.
   – Вот и встретились, – сказал Ваня.
   – Очень хорошо. – Курьянов настолько привык к этим словам, что уже перестал их замечать.
   – Не прошло и года, не прошло и года, – пропел Ваня. – Куда путь держим?
   – Покатаемся, – неопределенно ответил Курьянов. – Ты как, не торопишься?
   – Тороплюсь, но ради хорошего человека готов бросить все, готов даже бросить навсегда.
   – Рановато бросать навсегда.
   – Как скажете, Анатолий Анатольевич.
   – Кончай, – ответил тот.
   – Понял. Больше не буду, Толя.
   – Дело есть.
   – Догадываюсь.
   – Не слишком сложное…
   – Для кого? – усмехнулся Ваня.
   Курьянов не ответил. Он спокойно вел машину, не стремясь никого обогнать. Правый ряд его вполне устраивал, и, видимо, тому были причины.
   – Запомни эту улицу… Запомнил?
   – Более-менее.
   – И вот этот дом запомни… Частный дом, во дворе небольшая стройка… Зеленая калитка из железного листа… Видишь, да?
   – Вижу.
   – Над воротами приварены железные птички, видишь?
   – Вижу, – кивнул Ваня.
   – Знаешь, как я узнаю бывших зэков? – неожиданно спросил Курьянов, когда машина миновала дом Гущина.
   – Ну? – сразу насторожился Ваня.
   – По наглаженной складке на брюках.
   – И какой же в этом знак?
   – Посмотри на прохожих… Если из ста мужиков ты хоть на одном увидишь наглаженную складку… Как у тебя… Готов спорить – он сидел.
   – Что же, все остальные ходят в чем попало?
   – Они могут ходить в чем угодно… Вообще нагишом… Но на юге, в курортной зоне, в нашем городе… Ваня, я сказал то, что сказал.
   – Не верю.
   – Твои дела. Мне открылась истина – я честно с тобой поделился. Как ты с ней поступишь – меня уже не касается.
   – А если я еще и чистую сорочку надену? То вообще буду меченым? Вообще как дурак?
   Разговор между Курьяновым и его давним приятелем Ваней продолжался. Они ни слова не говорили о деле, из-за которого встретились. Это напоминало покупку водки в магазине. Мужичок, подошедший к прилавку, никогда не скажет: «Дайте водки». Он вообще не произнесет слово «водка», это слово покажется и ему самому, и продавцу, и окружающим каким-то нагловатым, почти хамским. Если он скажет: «Дайте водки», все в магазине обернутся с удивлением, почти с осуждением. Он должен сказать все, что угодно, любые подвернувшиеся слова, главное, чтобы среди них не было слова «водка». «Девушка, мне за шесть семьдесят!» Или: «Вон ту, с зеленой этикеточкой», или: «Литровую».
   И еще могут быть сотни вариантов.
   Вот так же разговаривали в машине Курьянов с Ваней.
   – Что за тип? – спросил Ваня таким тоном, будто все остальное было уже сказано, согласовано, обсуждено.
   – Хмырь, – коротко ответил Курьянов.
   – Нехороший, значит, человек? – усмехнулся Ваня.
   – Хорошие ведут себя пристойно.
   – Покажешь?
   – Покажу.
   – Он что-то чует?
   – Ни фига он не чует! – Курьянов ответил таким тоном, будто ему даже говорить о Гущине было неприятно.
   – Почему?
   – Дурак потому что.
   – Дурак – это хорошо, – кивнул Ваня. – У него охрана?
   – Говорю же – хмырь! Какая у хмырей может быть охрана? На фиг им, хмырям, охрана? Жлоб он, понял? Жлоб.
   – Жлоб – это плохо, – произнес Ваня, словно именно этого объяснения и дожидался. – Когда?
   – Недели хватит?
   – Вполне. Сколько?
   – Десять.
   Ваня молча смотрел в окно, вертел головой, оглядывался и вел себя как обычный простодушный пассажир, которому показывают город, а он этим городом восхищается, все ему интересно, все его волнует и радует.
   – Ты слышал, что я сказал? – не выдержал молчания Курьянов.
   – Ага, – ответил Ваня, продолжая что-то высматривать через боковое стекло. – И в самом деле, – наконец произнес он с некоторой озадаченностью. – Сплошь мятые штаны. А я по простоте душевной думал, что если складки наглажу, так вроде порядочным стану, к девушкам могу подкатываться.
   – Мы договорились? – спросил Курьянов, как бы не слыша Ваню.
   – Нет.
   – Слушаю.
   – Видите ли, Анатолий Анатольевич, – с некоторой церемонностью произнес Ваня, одним только обращением показав, что хотя человек он и невысокого пошиба, может быть, даже сидел какое-то количество лет, но все понимает и сделать из него дурачка никому не удастся. – Так вот, Анатолий Анатольевич…
   – Мы же договорились, – недовольно поморщился Курьянов. – Какое, к черту, имя-отчество, если мы знакомы тыщу лет!
   – Ты сказал – слушаю? Слушай.
   – Хорошо, говори.
   – Так вот, Анатолий Анатольевич, – неуклонно вел свое Ваня. – Человек вы большой, значительный, влиятельный. У вас под началом сотни людей. Тоже значительных и влиятельных. Я правильно понимаю положение?
   – Продолжай, Ваня, я слушаю.
   – И вот я что подумал, Анатолий Анатольевич… Со всякой шелупонью вы связываться не станете. Хмырь, который вам поперек горла стал… Он кто – водила, подметала, подносила?
   Курьянов промолчал.
   – Я думаю, что он тоже большой человек. Но мне это по барабану. Вернее, меня это касается, но только по части цифирек, ноликов… А уж с крестиками я разберусь сам.
   – Сколько? – спросил Курьянов.
   – Двадцать пять. Видел, какая девушка пошла? – живо обернулся Ваня к Курьянову. – Обалдеть и не встать!
   – Двадцать.
   – Заметано. Теперь вот еще что…
   – Возьми в «бардачке».
   Ваня с удивлением посмотрел на Курьянова, будто тот неожиданно показал ему забавный фокус. Открыв дверцу «бардачка», он увидел там пачку долларов в банковской упаковке.
   – Там десять, – сказал Курьянов.
   – Толя! – восхищенно воскликнул Ваня. – А как ты догадался о заветных моих желаниях?
   – Когда я увидел складку на твоих штанах, мне сразу все стало ясно.
   – Ты очень проницательный человек, Толя. Я искренне восхищаюсь тобой. Мне таким никогда не стать. Я даже пытаться не буду.
   – Остальные после, – ответил Курьянов на Ванино многословие.
   – Прямо на следующий день?!
   – Скажем так… Через несколько дней. После этого… После того как… Ты меня понимаешь… Наступят хлопотные дни, будет много суеты, всякой бестолковщины… Как это всегда бывает… Поэтому я не уверен, что у меня будет свободная минута повидаться с тобой. Да и не надо нам с тобой тут же к встрече стремиться.
   – Заметано, – кивнул Ваня.
   Курьянов, не торопясь, проехал по вечернему городу и свернул к управлению портом. На площади, забитой машинами, он нашел небольшой просвет, втиснулся между машинами и как бы перестал существовать вместе с Ваней, вместе со своим «жигуленком». Даже человек, наверняка знающий, что он здесь, на площади, никогда бы не заметил его.
   – Мне выходить? – спросил Ваня.
   – Сиди.
   – Кого-то ждем?
   – Клиента.
   – Он поедет с нами?
   – Тебе это нужно?
   – Ни в коем случае. Я ничего не хочу о нем знать. Мне так лучше. Проще.
   – Прекрасно тебя понимаю.
   – Мне достаточно того, что ты сказал – он поганый жлоб. Мешает жить хорошим людям. Пакостит, портит воздух, и все, кто находится рядом, испытывают настоящие муки. Когда он уйдет, все вздохнут облегченно, выпьют чего-нибудь хорошего и начнут новую жизнь – светлую, радостную, счастливую.
   – Ты все понимаешь правильно, – кивнул Курьянов, не сводя взгляда с проходной. – А вот и он, – сказал Курьянов каким-то будничным голосом, словно говорил о вещах скучных и необязательных.
   Действительно, по освещенному пространству площади не спеша шел Гущин. В руках у него была тоненькая пластмассовая папочка, лицо, освещенное солнцем, казалось розовым, прижмуренные глаза ничего не видели далее двух шагов. На секунду замедлив шаг, Гущин вынул из бокового кармана рубашки темные очки, надел их и дальше пошел уже увереннее. Он быстро нашел свою машину, не доходя до нее метров двадцать, нажал кнопку сигнализации, и машина тут же откликнулась радостным повизгиванием, как истосковавшийся щенок, мигнула два раза фарами и замерла в ожидании, когда хозяин откроет дверь, усядется, заведет мотор и… И начнется для машины настоящая, полная смысла жизнь.
   – Запомни эту машину, – сказал Курьянов. – Пригодится.
   – Уже, – негромко отозвался Ваня. – Кстати, штанишки-то у него со стрелкой. Он что, тоже сидел?
   – Он из прежних руководителей, из бывших. У них тоже были зэковские замашки – темные пиджаки, глаженые штаны, начищенные туфли, тусклые галстуки… Ваш брат именно от этой публики поднабрался хороших манер.
   – Если манеры хорошие, – рассудительно проговорил Ваня, – так ли уж важно, где я их набрался.
   – Важно, – ответил Курьянов. Но мысль свою пояснять не стал, решив, видимо, что для Вани она будет слишком сложна и отвлечет от главного – запоминания Гущина, его одежды, номера машины и прочих подробностей, которые всегда важны в таком рисковом и небезопасном деле, как…
   – Он всегда в это время уходит со службы?
   – Завтра задержится. Совещание у руководства.
   – Намного задержится?
   – На час-два.
   – Уже темно будет, – не то спросил, не то утвердился в своей мысли Ваня.
   – Да, вполне, – Курьянов немного странно разговаривал с Ваней – не смотрел на него, видел перед собой только лобовое стекло машины и даже, кажется, опасался повернуть голову к своему собеседнику. Срабатывало подсознательное стремление заранее отгородиться от этого человека и от всего, что с ним будет связано, начиная с завтрашнего вечера. Курьянов словно опасался заразиться от Вани, напитаться от него запахами низкими, подлыми, преступными, словно тот уже был перемазан в крови, уже его надо было сторониться, избегать встреч с ним и даже телефонных разговоров.
   Ваня не был столь тонок и умен, чтобы в полной мере осознать состояние Курьянова, но общее его настроение уловил вполне. Так случалось, когда к нему приходили заказчики и, сунув деньги, даже не в руки, а вот как это сделал Курьянов – возьми, дескать, в «бардачке», там для тебя приготовлено. Он усмехнулся про себя, когда услышал о «бардачке», и понял, что Курьянов ни на секунду не задумается, если ему представится возможность как-то избавиться от Вани, отмазаться, говоря языком преступным, но в данном случае наиболее точным.
   – Ну что, Толя, – усмешливо проговорил Ваня, тощеватый парнишка с наглаженными штанишками и начищенными туфельками. Все, что касалось Вани, хотелось называть уменьшительными, даже ласкательными словами – туфельки, носочки, пальчики с наколочками, скромными такими, невнятными, смазанными, но все-таки наколочками. – Ну что, Толя, – повторил он врастяжку, – опять мы с тобой покорешались?
   – Вроде того, – согласился Курьянов и в то же время как бы поставил под сомнение слова Вани, как бы отодвинул его от себя подальше.
   – Подбросишь к дому?
   – Конечно, нет, Ваня, – усмехнулся Курьянов и быстро взглянул ему в глаза. – К остановке доставлю, а дальше доберешься сам.
   – Остановка – это хорошо, – согласился Ваня.
   – Когда думаешь приступать?
   – Зачем вам об этом беспокоиться, Анатолий Анатольевич? – удивился Ваня. – Как-нибудь соберусь.
   – Клиента запомнил?
   – Поехали, Толя. Поехали, – устало проговорил Ваня, будто общение с Курьяновым лишило его всех сил, будто он до конца выложился.
   Курьянов тронул машину, выбрался из металлического месива, свернул на тенистую улочку и уже через минуту был далеко от порта, от всех тех мест, которые так или иначе, но были связаны с предстоящим убийством. К троллейбусной остановке он подъехал медленно, остановился в отдалении, где бы никто не смог увидеть его, узнать, броситься приветствовать.
   Выходя из машины, Ваня не сказал ни слова, будто не только силы у него кончились, но и слова оказались израсходованными. Он лишь поднял руку, как бы прощаясь, Курьянов кивнул, и оба расстались с чувством облегчения. Они уже тяготились друг другом, стремились избавиться от собеседника, который знал о другом главное. Легкой походкой зэка Ваня направился к остановке, и Курьянов просто не мог, просто не мог не обратить внимание на его зауженные книзу, наглаженные брючки. Черные Ванины туфельки посверкивали на солнце, и золотая печатка на его пальце тоже посверкивала. Он не сделал ни одного лишнего движения – не махнул рукой, даже не оглянулся. Шагнул в листву деревьев у троллейбусной остановки и скрылся с глаз.
   А на следующий вечер, оставив машину у громадного грузовика, Ваня двинулся в сторону того самого дома, на воротах которого были приварены две жестяные птички. На Ване были потертые джинсы, растоптанные кеды, светлая безрукавка, на плече – сумка с инструментом. Наверно, убийство можно сравнить с выдергиванием зуба – лучше не тянуть, а сразу, без промедления, а там уж будь что будет. Какой-то анекдот есть, когда клиент у зубного врача возмутился – как, вы тянули зуб три секунды и я должен отдать вам за это уйму денег? На что врач отвечает что-то в том духе, что если настаиваете, то я могу тянуть ваш зуб полчаса, только бы вам не было жалко своих рублей.
   Ваня придерживался точки зрения врача – сразу и быстро.
   Гущин подъехал, как и говорил Курьянов, уже в темноте. Он остановил машину напротив своего дома и направился к калитке, чтобы открыть ворота изнутри и уже потом въехать во двор.
   Все получилось в точности, как и рассчитал Ваня, – когда Гущин потянул ворота на себя, внутрь двора, и оказался совершенно открытым, со стороны улицы уже стоял Ваня. И как только ворота распахнулись и перед ним оказался Гущин, он трижды выстрелил ему в грудь. После первого выстрела Гущин рванулся было к дому, но последующие выстрелы свалили его наземь. Пистолет был с глушителем, поэтому в доме, во дворе никто не забеспокоился, никто не бросился на помощь хозяину дома, который в эти мгновения уже бился в предсмертной агонии.
   Однако Ваня знал, что подобные подергивания еще не доказательство выполненного задания, – он подошел к Гущину и дважды выстрелил в голову. Пистолет не бросил, полагая, что незачем добром разбрасываться. И потом, оружие – какой-никакой, а все же след, и оставлять его ни к чему, хотя во всех криминальных телепередачах заботливые ведущие всегда подчеркивали – пистолет лучше бросить тут же, на месте преступления.
   Ваня вышел из света фар оставленной Гущиным машины и сразу оказался в темноте. Случайный прохожий, который так и не понял, что произошло, впоследствии не смог даже сказать, куда делся человек, на несколько секунд мелькнувший в воротах.
   А Ваня направился к своей машине, которую оставил здесь же, за ближайшим углом. Правда, номера пришлось немного изменить, на всякий случай. Открыв дверцу, бросил на заднее сиденье сумку с инструментом, завел мотор и тут же, не включая света, тронул машину с места. Лишь свернув за угол, он включил габаритные огни, подфарники, а еще через сотню метров – ближний свет. Свернув еще раз, Ваня оказался на пустоватом в это время проспекте и, не торопясь, не нарушая ни единого правила движения, чтобы никому в голову не пришло остановить его за превышение скорости, за резкий поворот, неловкий обгон, вот в таком неуязвимом режиме движения он миновал проспект, свернул в полутемную улочку, потом в переулочек и как бы растворился в большом южном городе, среди огней, среди машин и прохожих, среди обстоятельств и происшествий.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 [20] 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация