А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Брызги шампанского" (страница 16)

   А зря.
   – Да, Толя! – как бы спохватился Гущин. – Подписал бы ты мне одну бумаженцию, – он даже не сказал бумагу, документ, платежку, нет, все было гораздо проще и невиннее – бумаженция.
   – Нет проблем, – и до того, как Гущин в пачке бумаг успел найти нужную, Курьянов по рассеянности и дружеской готовности помочь взял, не выдернул, а все-таки взял у него из рук всю стопку. – Сейчас я тебе столько подписей наставлю, столько штампов и печатей, что тебе в них и не разобраться, – продолжал куражиться Курьянов, не обращая внимания на суматошные попытки Гущина показать тому только одну нужную в данный момент бумагу. Но Курьянов, видимо, поддавший уже в этот день, плотно уселся на свой стул, положил перед собой пачку гущинских бумаг, надел очки, нашел ручку…
   И надо же тому случиться, а так и должно было случиться, думал потом Гущин, что в кабинет вошла секретарша и срочно куда-то Курьянова позвала. Дескать, от очень большого человека очень важный звонок срочности просто необыкновенной.
   Курьянов в полном ужасе, ничего не соображая, хлопнул себя жаркой ладонью по лбу, так что, кажется, брызги пота полетели в разные стороны – дескать, как я мог забыть, как мог забыть?! И, в упор не видя заметавшегося Гущина, сунул все его бумаги, совершенно механически, не понимая, что делает, бросил все его бумаги в стол, захлопнул ящик и выскочил из кабинета, на ходу отдавая какие-то указания, матеря водителя и еще кого-то, скатился вниз, сел в машину и был таков.
   Все.
   Гущин попытался было объяснить секретарше, что его лучший друг Толя в суете не вернул бумаги, но та только руками развела.
   – Извините, Борис Петрович… Я вас очень люблю, но лезть к начальству в стол мне не позволено. Подождите Анатолия Анатольевича, он вот-вот вернется. В крайнем случае, приходите завтра утром и все получите в целости и сохранности.
   Даже в этот момент Гущин не заподозрил подвоха – так ловко, так неуловимо быстро все было проделано, с таким мастерством, что даже он, ловкач и пройдоха, не смог ни в чем упрекнуть Курьянова, не смог ни в чем заподозрить.
   А напрасно.
   Через полчаса в приемной раздался звонок.
   Звонил Курьянов.
   И сказал секретарше таковы слова:
   – Наденька, у меня в столе, в центральном ящике, лежат документы в целлофановой папочке розового цвета.
   – Это которые Гущин оставил?
   – Так вот об этой папочке, – в голосе Курьянова появилось совсем небольшое количество металла, и секретарша поняла, что вопросов задавать не следует. – Ты, пожалуйста, закрой приемную на ключ, хорошо меня слышишь? Возьми эту папочку и на ксероксе каждую бумажку, обе стороны… Повторяю – каждую бумажку. Если в папочке окажется трамвайный билет, то и обе стороны билета… Все поняла?
   – Я все сделаю, Анатолий Анатольевич.
   – Немедленно. Я позвоню через десять минут, и ты мне скажешь, что розовая папочка с документами опять лежит в моем столе. А копии, в другой папочке, тоже лежат в моем столе. Но в тумбочке.
   – Все поняла, Анатолий Анатольевич.
   – Я позвоню, конечно, не через десять минут, – уже благожелательно добавил Курьянов. – Я позвоню через пятнадцать минут.
   – Да, так будет лучше.
   Он позвонил через двадцать минут.
   – Все в порядке, Анатолий Анатольевич.
   – Розовая папочка у меня в столе в центральном ящике?
   – Да, там, где и лежала.
   – И все документы в том же порядке?
   – Да, я все сделала, как вы сказали.
   – А все копии в другой папочке у меня в тумбочке?
   – Да, Анатолий Анатольевич.
   – Целую, Наденька.
   – Я вас тоже.
   – С меня причитается.
   – С меня тоже.
   – Как я рад слышать тебя, Наденька, когда ты говоришь такие слова!
   – Я тоже, Анатолий Анатольевич.
   – Наденька, когда ты меня уже Толиком назовешь?
   – Толик, тут Гущин в коридоре колотится…
   – Скажи ему, что я буду через полчаса.
   Курьянов приехал из соседнего парка, где он пил пиво, действительно через полчаса. Гущин, могущественный Гущин бросился ему навстречу, как мальчишка, дождавшийся отца из долгой командировки.
   – Толик! – вскричал Гущин. – Наконец-то!
   – Виноват, виноват, виноват! – Курьянов приложил руки к груди и повинно склонил голову. – Там такое решалось, такое решалось… Просто ужас и кошмар.
   – А что случилось?
   – Боря, если скажу – упадешь замертво! Живи, Боря! Не могу на себя взять такой грех! Живи! – Курьянов вошел в приемную, мимоходом подмигнул Наденьке, рванул дверь в кабинет и, войдя, плюхнулся обильным своим телом в кресло, поднял голову на Гущина. – Выпить хочешь?
   – Хочу! – издерганный за последний час Гущин не нашел в себе сил отказаться, да и нельзя было отказываться. Выпить в кабинете большого человека – это не просто принять угощение, это признание, это значит, что и ты можешь угостить его в свое время, другими словами, вы соратники и вообще как бы даже на равных.
   Курьянов вынул из холодильника бутылку белого мускатного, разлил в два тонких стакана и залпом выпил. Гущину ничего не оставалось, как последовать его примеру.
   – Ладно, Боря, – сказал Курьянов. – В случае чего – заходи! Проблемы для того и существуют, чтобы их решать.
   – Я, конечно, дико извиняюсь, – усмехнулся Гущин. – Но у тебя в столе мои документы… И некоторые из них ты собирался подписать!
   – Какой кошмар, какой ужас и мрак! – раскаянно воскликнул Курьянов. – Боря, ты сам видишь – все у мужика отшибло! Прости великодушно. – Курьянов открыл ящик стола, вынул розовую папочку, повертел ее перед глазами и протянул Гущину. – Слушай, разбирайся тут сам, я не знаю, что к чему.
   Гущин мгновенно нашел две нужные бумаги, Курьянов не глядя их подписал, не глядя вернул Гущину, как бы все еще находясь во власти жестоких, безжалостных событий.
   Едва Гущин ушел, Курьянов вызвал к себе секретаршу.
   – Ко мне никого. Меня нет, – сказал он, и уже не было в его лице, в голосе того бесконечного добродушия, которым он наделял всех, кто заходил к нему. Маленькие глазки, тяжелые ладони на столе, грудь, наклоненная вперед, – казалось, он готов был прыгнуть и растерзать каждого, кто заглянет в кабинет без разрешения.
   – Поняла, Анатолий Анатольевич.
   Едва секретарша вышла, Курьянов сам подошел к двери и повернул ключ. Хорошо так повернул, со скрежетом. Наденька наверняка услышала этот звук и сделала свои выводы. А Курьянов принялся изучать копии бумаг из розовой папочки Гущина. Он был грамотным человеком, давно работал в порту, знал все входы и выходы, и ему не составляло большого труда разобраться во всем, чем занимался Гущин, даже по случайным бумагам, оказавшимся в папке.
   Теперь Курьянов узнал, что есть «Нордлес», генеральный директор Выговский, бухгалтер Мандрыка, что есть в Стамбуле фирма, которой руководит некий Фаваз. А из штампов в верхней части документов он узнал адрес и телефоны «Нордлеса».
   Больше ничего ему не требовалось.
   Через час на столе, на лакированной его поверхности, лежали уже не плотные жаркие ладони, на столе лежали два громадных кулака – Курьянов понял, как использовал его Гущин и как мало платил. Курьянов почувствовал себя обманутым.
   Спрятав документы в тумбочку, он подошел к двери и повернул ключ в обратную сторону. Секретарша услышала и поняла Курьянова правильно – я на месте, если кто-то хочет ко мне попасть, не возражаю.
   Но все-таки заглянула.
   – Вы уже на месте, Анатолий Анатольевич?
   – Да, я у себя. Для тебя тоже.
   – И для Гущина?
   – Особенно для Гущина. Он может заходить ко мне в любое время вне очереди. Я готов его принять всегда, – сказал Курьянов без улыбки, и сжатые кулаки его продолжали лежать на столе. Секретарша Наденька увидела их – она всегда замечала подобные проявления начальственных чувств.
   – Поняла, Анатолий Анатольевич.
   – Нисколько не сомневаюсь.
   Оставшись один, Курьянов снова достал из тумбочки папку с документами, но раскрывать не стал. Положил на стол и некоторое время сидел, уставившись взглядом в пластмассовую пленку, будто прочитывал не только то, что было на бумаге, но и то, что скрыто в других документах, о которых он только догадывался. Мысленно пролистнув все их, снова сунул папку в тумбочку.
   – Хорошо, друг любезный, – проговорил вслух. – Всегда тебе рад, всегда моя дверь открыта для тебя. Жду со все возрастающим нетерпением. А впрочем, зачем ждать? Как сказал кто-то из великих – промедление смерти подобно.
   И Курьянов нажал кнопку вызова секретарши.
   – Наденька, дорогая… Не знаешь, Гущин еще в управлении? Время вроде не позднее…
   – Должен быть у себя.
   – Я тебя попрошу, дорогая… Найди его, пригласи. Скажи, что жду его с нетерпением.
   – Так и сказать?
   – Можешь даже немного расцветить свои слова… Скажи, что я жду его со все возрастающим нетерпением.
   – Хорошо, приглашу, – сказала Наденька, давая понять, что слов, которые произнесло начальство, ей никогда не запомнить.
   Гущин был опытным человеком в кабинетных играх, и приглашение секретарши снова зайти к Курьянову ему не понравилось. Он хотел было даже сбежать, сослаться на что-то срочное, но, поразмыслив, решил, что так будет еще хуже. И направился к Курьянову.
   – Толя, – радостно закричал он с порога. – Иду к тебе, а Наденька говорит, что и ты меня ждешь! Похоже, наши желания взаимны!
   – Садись, – сказал Курьянов, и в этот момент в его голосе нельзя было найти даже следов того благодушия, которым он щедро одаривал всех, кто встречался на его жизненном пути.
   – Я так думаю, – не сдавался Гущин, – ты решил, что еще по стаканчику холодного сухого нам не помешает?
   – Нам ничто не помешает, Боря, – сказал Курьянов. – И вино тоже. Но… немного позже.
   – Я готов ждать этого счастливого момента всю жизнь! – воскликнул Гущин все с тем же подъемом, но это уже была паника. Слова вырывались бестолковые, ненужные.
   – А я, в свою очередь, готов, как и прежде, подписывать все твои документы, или бумаженции, как ты выражаешься. Но с одним условием!
   – Я его принимаю! – воскликнул Гущин уже совершенно по-дурацки.
   – Отлично, – невозмутимо кивнул Курьянов большой лысой головой. – Отныне каждая моя подпись будет стоить пять тысяч долларов. Я внятно выразился?
   – Толя… Сколько?
   – Включая подписанные сегодня, – уточнил Курьянов. – И наша с тобой дружба будет крепчать. А вино… Холодное, белое, сухое мы с тобой будем пить… Как и прежде.
   – Толя… Ты чего-то не понял… Меня попросили оказать небольшую услугу… Я по простоте душевной, помня о старой нашей с тобой дружбе, подошел с этой просьбой…
   – Не надо, Боря. Остановись. С каждым словом ты погружаешься все глубже. Будет трудно выбираться. Помолчи. Тебе знакомо такое слово… «Нордлес»?
   – «Нордлес»? – переспросил Гущин, побледнев. – Ты хочешь сказать, что…
   – Я ничего не хочу сказать. Просто говорю. Мы с тобой могли бы этот разговор построить иначе… Например, ты сказал бы мне честно и откровенно… Пять тысяч, Толя, слишком, а вот, например, три тысячи за подпись я готов тебе платить с превеликим удовольствием. Заметь – я не отступаю от своих условий. Это просто условные цифры, чтобы показать – разговор у нас, Боря, идет не деловой.
   Сдаться бы сейчас Гущину, принять без сомнений и колебаний все условия, которые выдвинул Курьянов, выпить бы с ним тут же по стакану белого сухого…
   И все.
   И он прожил бы гораздо дольше.
   Но ничто, ни одна жилка, ни одна извилина не дрогнула в его организме, не подсказала, не предупредила. Отчего так случилось, трудно сказать. В общем-то, Курьянов потребовал не столь уж большие деньги, не столь, опять же намекнул, что готов снизить затребованное… Да и Выговский с Мандрыкой приняли бы эти условия. Но, видимо, опыт, который приобрел Гущин, годился для прежней жизни, когда любая услуга могла быть оплачена выпивкой в ресторане, одноразовой услугой какой-нибудь шалопутницы, а то и попросту бутылкой водки. Кончились эти времена, ушли настолько быстро и необратимо, что Гущин этого даже не заметил.
   – Слушаю тебя, Боря, – напомнил о себе Курьянов.
   – Пытаюсь прийти в себя.
   – Скажу еще несколько слов… Заметь, я не прошу слишком много. Больше я еще попрошу – когда вы все привыкнете к этой сумме. Думай, Боря. А чтобы не думать попусту, даю направление мыслей… Мне известно такое имя – Фаваз.
   Гущин молчал, и так и этак прикидывая совершенно новое положение, в котором оказался. Молчал и по той причине, что ждал – может, еще что-то добавит Курьянов, еще какую-то информацию выдаст. Но тот не торопился, понимал, что поскольку все его знания почерпнуты из случайных бумажек, оказавшихся в папке Гущина, то много говорить не надо, чтобы не выдать источник. Он повернулся к залитому солнцем окну, но даже не щурился, казалось, ему приятно было смотреть в упор на светило. Понимал Курьянов четко и бесспорно – надо выходить на Москву. По тем крохам сведений, которые содержались в штампах и печатях гущиновских бумаженций, можно выйти на генерального директора Выговского, на Мандрыку – а его закорючка красовалась в качестве подписи главного бухгалтера. Вот положи сейчас Гущин на стол десять тысяч долларов, и все эти затеи были бы отложены на неопределенное время. Может быть, на год, на два, а что было бы через два года…
   О! Об этом не стоит и говорить.
   Но Гущин упорствовал, и Курьянов понял окончательно – надо избавляться. Лишнее звено, которое не нужно ни ему, Курьянову, ни неведомому Выговскому. Для компании, которая отправляет лес на Ближний Восток, в Турцию, северную Африку, Гущин мелковат. И даже сейчас, сидя перед ним, в полной мере показывает полнейшую свою несостоятельность.
   В эти вот самые секунды и решилась судьба Гущина.
   – Я должен подумать, – сказал он.
   – Подумай, – пожал плечами Курьянов. – Голова есть – отчего не подумать. Вина выпьешь?
   Гущин остановился уже у двери, обернулся, но, так и не ответив, молча вышел.

   Спал я в эту ночь плохо, несмотря на чудовищное количество выпитого коньяка. Часто просыпался, смотрел сквозь распахнутое окно на звезды, прислушивался к раскатам грома над Карадагом, а сам все ждал – когда же под моими окнами зазвучат голоса, возбужденные и встревоженные. Конечно, Мясистого найдут уже утром, когда рассветет, до этого, если кто и наткнется на него невзначай, решит, что мужик просто перепил.
   Проснувшись в очередной раз и убедившись, что небо над морем все еще темное и до рассвета далеко, я включил свет и осмотрел свою одежду. Пятен крови не было. Еще раз прощупал брюки, пиджак, даже носки вывернул наизнанку.
   Все было в порядке.
   Выходит, работу я проделал достаточно чисто, за что мимоходом похвалил себя. Конечно, после моего падения в канаву на туфлях осталась грязь, но я решил ее не смывать. Как ни старайся, а частицы грунта все равно останутся – в мельчайших порах, в швах, под декоративными нашивками. В таких случаях надо не уничтожать следы, а постараться их узаконить. Поэтому я и ждал рассвета, ждал, когда обнаружат тело несчастного Мясистого, чтобы выйти и на глазах у всех потоптаться по этому месту, может быть, даже оттащить тело в сторону, на асфальт – тогда даже невидимые пятна крови получат свое объяснение.
   Выключив свет, я вышел на лоджию и долго всматривался в то место, где у памятника Ленину, с тыла, должно белеть нечто невнятное, нечто безобразное.
   Но нет, ничего не увидел.
   Вроде мелькнула чья-то тень, вроде кто-то пронесся легко и неслышно, но Коктебель на то и Коктебель, чтобы здесь по ночам легко и неслышно проносились тени – мужские и женские, девичьи и юношеские… От чужих постелей к чужим постелям, как сказал поэт Жора Мельник.
   Наконец рассвело.
   Я открыл дверь на лоджию, чтобы лучше были слышны голоса – когда они загалдят. А в том, что Мясистого вот-вот обнаружат, у меня не было никаких сомнений. Утром, при ясном свете, это место оказывается совершенно открытым и просматривается со всех сторон. На скамеечках целуются в любую погоду, в жару мамаши приводят сюда малышей, чтобы уберечь от солнечного удара, да и уборщицы не забывают убрать вокруг лучшего корпуса Дома творчества.
   Оркестр в соседнем ресторане продолжал лихо исполнять какие-то неузнаваемые мелодии, слышались радостно-возбужденные женские вскрики – мужики к этому времени обычно слишком пьяны, чтобы что-то еще вскрикивать. Какое там радостное возбуждение – добрести бы до моря и окунуться, чтобы хоть на минуту забыть о непереносимых муках похмелья.
   И я дождался, дождался вскрика, который никак нельзя было назвать ни радостным, ни страстным, ни возбужденным. Это был вскрик ужаса.
   Осторожно вышел на лоджию.
   Возле светлого пятна, распластанного на траве, стояли двое. Скорее всего, парень с девушкой, хотя различить невозможно – оба были в спортивных костюмах.
   Ну все, сейчас начнется.
   Ближайшие люди где? В ресторане. Туда они и помчатся. Для этого им надо выскочить на набережную, свернуть в сторону Карадага и уже там поднимать панику.
   И набежит пьяная толпа, все будут радостно говорливы, как же, такое приключение – труп в конце сезона. Неплохое название для детектива – труп в конце сезона. Женщины опять начнут вскрикивать, закрывать в ужасе глаза, но ни за что, ни за что их не оттащить от трупа, пока его не увезут в Феодосию.
   Я не спеша оделся, натянул на себя сырые еще брюки, пиджак, перемазанные в грязи туфли – настал момент, когда все эти уличающие следы можно обесценить.
   В ресторане неожиданно смолкла музыка, значит, парень с девушкой уже добрались туда.
   И визги прекратились.
   Все идет, как я и предполагал. Через две-три минуты можно выйти из номера, спуститься по лестнице и приблизиться к замершей в восторженном ужасе толпе.
   У меня не было никаких сил ждать, и я, вынув из холодильника красное мускатное, выстрелил пробкой в потолок. Шампанское нельзя пить, причмокивая губами. Шампанское надо налить в большой бокал и залпом, большими глотками отпить половину, не менее. Да, надо сделать не менее двух-трех глотков, позволить шампанскому влиться в тебя свободной, ничем не сдерживаемой струей, а вот с третьим глотком не торопись, пусть вино побудет во рту, пусть пузырится и наполняет тебя острым холодным хмелем. И когда уже не будет никаких сил терпеть этот праздник во рту, начинай потихоньку, ощущая вкус, цвет, да-да, ощущая языком розовый цвет шампанского, начинай медленно пропускать его в себя, не торопясь, держась из последних сил, со стоном, точь-в-точь как это бывает с женщиной, в тот самый момент, в тот самый момент…
   Вот так я выпил полный тонкий бокал, который украл когда-то в Германии. Не мог удержаться – сунул в кожаную сумку и ушел небрежной походкой миллионера. А бокал унес. Тонкий, округлый, полулитровый, на мощной устойчивой ножке.
   Подойдя к молчаливо стоявшей толпе, я протиснулся вперед. Мясистый лежал точно в той же позе, в которой я его и оставил. Живые люди в таком положении лежать не могут. Поза трупа. Неестественно вывернутые руки, запрокинутая голова, вразнобой подтянутые ноги. Все правильно, ничего не изменилось с того момента, когда я еще теплого обшаривал его. Я обошел вокруг Мясистого, чтобы увидеть его подошвы. Так и есть – узоры с поперечными полосами. Значит, все-таки пересеклись наши тропинки, значит, мы все-таки встретились…
   И вдруг я увидел Жанну.
   Ее не было дня три, она не появлялась у столовой Дома творчества, на пляже, на набережной. И вдруг – стоит. Живая и невредимая. Бледная, правда, но здесь все бледные. Может быть, и я тоже – живой ведь человек. Я удивился, увидев Жанну, она еще больше удивилась, увидев меня. Даже бровки вскинула, даже ручки от лица опустила.
   Пробираясь к Жанне, я опять споткнулся, ступив в канаву, перед кем-то извинился, придерживаясь за чье-то плечо, вытер туфли о свежую, опять же зеленую траву. Обладатель плеча наверняка вспомнит, если у него спросят – да, скажет он, действительно, этот мужик провалился в канаву и держался за меня, вытирая ноги о траву.
   – Привет, – сказал я Жанне. – Давно не виделись.
   – Привет, – сказала она без прежней легкости.
   – Как ты здесь оказалась?
   – Из ресторана пришла. Вместе со всеми.
   – А что ты там делала?
   – Веселилась.
   – С кем?
   – Ревнуешь? – она вымученно улыбнулась.
   – Конечно.
   – На каком основании?
   – Воспоминания будоражат. Где ты была эти дни?
   – С девочками в Ялту ездили.
   – Зачем?
   – Прошвырнуться.
   – Меня бы взяли.
   – Поехал бы? – На этот раз она удивилась совершенно искренне, почти как раньше.
   – А почему нет?
   – Ты знал его? – она кивнула в сторону трупа.
   – Вроде не встречались.
   – Я, кажется, видела его на набережной. Он все время один ходил. С каким-то странным выражением лица, будто кого-то ждал или искал… Странный тип.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 [16] 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация