А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Брызги шампанского" (страница 15)

   – Разговор не возбраняется.
   – А остальное?
   – Как договоритесь.
   – Я слышал, что девушки могут даже снять трусики, но за пятьдесят гривен? – спросил я.
   – Да, цена такая… Для каждой девушки.
   – А если попросить, чтоб сняли все?
   – Двести гривен.
   – Значит, их четверо?
   – Да, труппа состоит из четырех артисток.
   – Деньги им или вам?
   Тетенька заподозрила, что над ней попросту смеются. Но мы были невозмутимо серьезны и не давали никаких оснований заподозрить нас в каких-то насмешках.
   – Как хотите, – сказала она. – Другими словами – конечно, деньги надо вручать девушкам, но если вы их отдадите мне, возражать не буду.
   Она ушла, и мы с Андреем остались одни в полутемном зале с выгороженным некрашеными досками углом, в котором могла расположиться компания веселая, пьяная, денежная и потому, естественно, самая уважаемая. Черный земляной пол, длинные плюшевые скатерти с какими-то похоронными кистями, грохот посуды и продолжающаяся ругань на кухне – все это несколько угнетало.
   – Ты бывал раньше на стриптизах? – спросил Андрей.
   – Приходилось.
   – Где?
   – В Стамбуле… Каире… Мадриде…
   – Ну и как?
   – Ничего. Повеселее, чем здесь. В Стамбуле места для стриптиза не было, и девочки танцевали прямо на столах. Среди рюмок и тарелок. Но ничего не разбили, не раздавили. Девочки-то наши, московские. Турки запретили им произносить хотя бы слово по-русски, чтобы мы не догадались, что они наши. Откуда родом? – спросил я. Москва, – ответила одна. А перед нами в Каире танцевала черная толстуха с вислым животом. К тому же совершенно беззубая… Забавная такая толстуха… Веселая, представляешь? Смеется, а зубов нету.
   В общем, вечер у нас с Андреем получился на славу. Нам принесли салат из помидоров и перца, какие-то многократно разогретые котлеты, оставшуюся, видимо, от вчерашнего веселья жареную картошку. Мы еще что-то попросили, может быть, даже шашлык, но помнится это слабо. Коньяк выпили весь, две бутылки, и, кажется, заказали еще одну.
   Третью тоже выпили.
   Помню, играла музыка, девочки что-то изображали вокруг водопроводной трубы, хорошие такие девочки, но невеселые. Улыбаться улыбались, но веселья в их глазах мы не обнаружили. И по этой причине, а вовсе не из жлобства, трусики не заказывали. Какие трусики, если от земляного пола тянуло холодом, за окном шелестел сентябрьский дождь, а нас в зале было всего двое. Никто, кроме нас, не пожелал в этот вечер предаться страстям порочным и необузданным.
   Оно и понятно – старички съезжались на сентябрь в Коктебель со своими выверенными старушками и небольшими деньгами. Сезон заканчивался, что и отразил в своем бессмертном произведении Жора Мельник. Кстати, произведение получилось настолько выразительным, с такими потрясающими подробностями, что купили его в первый же вечер. Но об этом я, кажется, уже говорил. «Конец сезона» – так он назвал свое произведение.
   Подошла распорядительница и напомнила о трусиках – ее интересовала судьба двухсот гривен, которые мы упомянули в начале гульбища.
   – Упаси, упаси, упаси! – свирепо прошептал Андрей, махая руками. – Мы люди испорченные, но не садисты же! Зябнут красавицы, гусиная кожа покрывает их юные груди, а мы им про трусики?! Да они совсем околеют! Ни в коем случае! – И он строго поводил указательным пальцем из стороны в сторону.
   Распорядительница исчезла, как бы растворилась в сумерках помещения. Девочки из киевской бригады еще некоторое время что-то там от нас прятали, чтобы возбудить любопытство – что, дескать, они там от нас прячут, что там такое у них завелось? Они возникали из узкой щели в стене, затянутой черной шторой, исчезали, опять появлялись, глазками моргали, зубки показывали, хорошие зубки, беленькие такие, ровные, молоденькие. Но, к сожалению, это были не улыбки, это было что-то другое.
   В каком-то порыве благодарности за жидкие аплодисменты они подбежали к нам, и мы, не требуя с них ничего, сунули им за эти самые трусики по сотне гривен, после чего девушки наконец-то улыбнулись искренне и почти весело.
   Возвращались мы под дождем, заботливо поддерживая друг друга, предупреждая о лужах, но не для того, чтобы их обойти, а просто из желания проявить заботу. Набережная была почти пуста, но в углублениях, под навесами, под разноцветными зонтиками все еще сидели нахохлившиеся отдыхающие и потягивали вино, коньяк, жевали шашлыки. Из ресторанов доносились грохочущие звуки динамиков, которые уместны разве что на стотысячных стадионах, а здесь, в небольших забегаловках, от этого грохота плясали рюмки на столах, сами по себе перемещались ложки, вилки, да и столы тоже не могли стоять спокойно и устойчиво. Этакий южный полтергейст. Голоса милых девушек, которые пели в микрофоны, посредством динамиков превращались в такой рев, как может реветь, наверно, только смертельно раненный слон. Узнать мелодию было совершенно невозможно. Но такова была мода в Коктебеле, в сентябре, в последнем сентябре уходящего тысячелетия. Впрочем, кажется, я обо всем этом говорил. Но после полутора бутылок коньяка, не считая шампанского и мадеры, меня можно простить.
   Пройдя через пустую площадь мимо писательской столовой, мы с Андреем свернули на территорию Дома творчества. Бывшую территорию Дома творчества, потому что сейчас она уже расхватана под рестораны, особняки, под какие-то сооружения, понять назначение которых было так же сложно, как и найти их владельцев.
   Дальше наши пути расходились – Андрей шел направо, в сторону административного здания, а я к девятнадцатому корпусу. Мы обнялись, похлопали друг друга по мокрым спинам, выражая тем самым полнейшее расположение, любовь, а то и дружбу. Оторвавшись друг от друга, прощально потрясли в воздухе мокрыми кулаками и шагнули каждый в свою темноту. Он пошел по выложенной плитками дорожке, а я нырнул в кусты, чтобы за спиной красногубого Ленина напрямик выйти к своему жилью. Но немного не рассчитал, что опять же простительно, и уперся в трансформаторную будку – рассмотреть ее в темноте было совершенно невозможно.
   А когда я обходил будку…
   Что угодно может случиться с человеком после полутора бутылок коньяка, если закусывает он многократно разогретой котлетой, которую не берет даже вилка из нержавеющей стали. Да, котлеты от «Душки» вилка из нержавеющей стали не брала! А после полутора бутылок на нос…
   Ах да, я уже об этом говорил.
   Так вот, пройдя всего несколько шагов по свежей зеленой траве, выступившей из осенней коктебельской земли после недельных дождей… А травка проросла прямо весенняя – густая, яркая, свежая!
   Как выяснилось через минуту-вторую, проросла она специально для меня. Какие-то высшие силы, ко мне искренне расположенные, специально организовали эти затяжные дожди, чтобы выросла вокруг трансформаторной будки густая, высокая, весенняя трава.
   Да, в сентябре.
   Так вот, когда я вышел из-за трансформаторной будки…
   Прошу прощения, я, кажется, опять повторяюсь.
   «Новые хохлы», построившие ресторан на набережной, запитались от этой будки – кухня, освещение, музыка и прочее. Им потребовалось очень много электричества. И они прорыли канаву, а в эту канаву уложили кабель. Хорошо уложили. Но ведь канаву-то после того надо зарыть. Не зарыли. Только присыпали. А после дождей земля осела, и канава приобрела прежнюю глубину. Вот в эту канаву после полутора бутылок коньяка и разной мелочи, вроде шампанского и мадеры, я и влетел.
   И уже падая, на ходу, в полете, отталкиваясь от ствола дерева, которое, пользуясь моей беспомощностью, тут же устремилось навстречу, так вот, уже в падении я услышал звук. Нежный такой, негромкий, но очень четкий металлический щелчок. О, как хорошо мне знаком этот звук, как часто я слышал его в последний год. Это был звук выстрела, смягченный глушителем. И тут же раздался шлепок пули в тот самый ствол, который устремился мне навстречу.
   Я упал.
   И сразу стал совершенно трезвым.
   Упал в темноту, в высокую траву, на спину, разбросав руки в стороны. И пользуясь тем, что мои телодвижения со стороны увидеть невозможно, внаглую, не таясь, вынул сзади из-за пояса пистолет и остался лежать все так же, разметавшись в траве. Но рука моя, правая рука, с пистолетом, удлиненным глушителем, была направлена в ту сторону, откуда прозвучал щелчок выстрела.
   Рассмотреть в темноте меня все-таки можно было, можно. Смутное белесое пятно – не сразу поймешь, где голова, где ноги. И все мои надежды на спасение были в том, что за мной охотился все-таки профессионал. Если любитель и отморозок – мне конец. Он будет стрелять из кустов, пока не кончатся патроны. И, конечно, добьет. Чего тут добивать-то, с трех шагов промахнуться невозможно. Профессионал подойдет вплотную, чтобы сделать контрольный выстрел в голову.
   Моя рука с пистолетом утонула в густой зеленой траве и была совершенно не видна. Я мог даже немного пошевелить ею, чтобы направить ствол в то место, где, как мне показалось, чуть сдвинулись кусты, чуть зашелестело. Дождь падал мне прямо на лицо, смывая остатки хмеля. Какой хмель, когда рядом с твоей головой в ствол вошла пуля. А если бы эти ребята, «новые хохлы», засыпали канаву?
   Я бы не упал.
   Пуля долетела бы куда ей положено, и все.
   Прости-прощай, село родное…
   Он поднялся из кустов и прошел мимо фонаря, чтобы проверить – нет ли кого рядом. Я узнал – это был Мясистый. Он сожрал свой шашлык под зонтиком, дождался нашего возвращения из стриптизного учреждения и подстерег, все-таки подстерег.
   Очень хорошо.
   Он не может уйти, не убедившись, что дело сделано.
   Так и есть, Мясистый вышел на аллею, глянул в один конец, в другой и, видимо, удостоверившись, что никто ему не помешает, никто не увидит, решительно шагнул в кусты. Он двинулся напрямик, даже не пытаясь идти тише и осторожнее. Ему нужно было сделать контрольный выстрел в голову. Я представлял, что он видит в этот момент – распростертое, неподвижное тело. Он шел ко мне со стороны правой руки. Моя голова была повернута в его сторону, и моя правая рука тоже была вытянута в его сторону. Я еще раз попробовал большим пальцем – предохранитель снят.
   Патрон в стволе.
   Затвор передернут.
   Трава скрывает и мою правую руку, и пистолет в ней.
   Неожиданно Мясистый оказался в трех шагах, потом в двух.
   Я поднял из травы руку и трижды выстрелил ему в корпус. Чтобы не промахнуться. Все получилось отлично – пистолет трижды дернулся в моей руке, раздались три сухих, приятных на звук щелчка, таких обнадеживающих и почти неслышных.
   Мясистый рухнул тяжело, молча, разве что стон, глухой стон раздался в темноте. И упал он как-то неловко, на четвереньки, да так на четвереньках и застыл.
   Не поднимаясь, не меняя позы, я снова поднял пистолет из травы и выстрелил в то место, где, по моим прикидкам, должна быть голова. После этого он завалился на бок.
   Я встал и сделал к нему один шаг – больше не требовалось, он и лежал от меня в одном шаге.
   Оглянулся по сторонам.
   Ни единой живой души.
   В осенней листве шелестел дождь, время от времени громыхали волны прибоя, где-то над Карадагом вспыхивали молнии, изредка доносились раскаты грома.
   Это было прекрасно.
   Не хотелось даже вмешиваться какими-то своими звуками в эту гармонию.
   Но сделать это было необходимо, потому что с некоторых пор, вот уже год, наверно, я считал себя профессионалом и должен был выполнять свою работу добросовестно, качественно, надежно. И главное – необратимо.
   Я склонился над Мясистым и чуть не отпрянул от неожиданности – он заговорил:
   – Не надо, – сказал так сдавленно, будто кровь уже сочилась у него изо рта. – Прошу… Не надо. Я больше не буду, – произнес он совсем смешные, детские слова.
   Мне даже стало жалко его.
   – Надо, Федя, надо, – сказал я как можно мягче, участливее. – Тут уж от меня ничего не зависит… Сам знаешь, что надо.
   – Прошу…
   – Прощай, Федя… Или как там тебя…
   Я поднес срез глушителя к его голове, стараясь, чтобы он оказался как раз между ухом и виском – в этом случае результат обычно получается наиболее удачным. Пули, пронзившие его, страшная боль парализовали большое тело, и он не мог пошевелиться. И сделать мне плохого тоже не мог – Мясистый упал на собственный пистолет и теперь высвободить руку из-под себя хоть и пытался, но не мог, не мог.
   И, нащупав ту самую точку на его голове, я дважды нажал курок. Да, дважды. Все-таки чувство добросовестности никогда не оставляло меня.
   Мясистый больше ни о чем меня не просил, и я мог уйти – не сидеть же мне над ним под дождем. Преодолевая себя, я обшарил Мясистого – ни одной бумажки, ни одного документа. Ну что ж, это грамотно. Только в наружном кармане пиджака я нашел несколько гривневых десяток. И снова засунул их ему в карман. Ничего мне от тебя, дорогой, не нужно. Пусть наши отношения останутся чистыми и бескорыстными…
   Метрах в двадцати от девятнадцатого корпуса я давно уже приметил полузасыпанный колодец. Видимо, когда-то он использовался для стока воды или подводки кабелей… Но все это в прошлом, теперь в этот колодец потихоньку ссыпали мусор. Вот туда я и бросил свой пистолет. А сверху присыпал опавшими листьями, травой, подвернувшимся сушняком.
   Дождь продолжал идти, и его шелест в ветвях акаций навевал состояние умиротворенности, внушал надежды на будущее, слабые, почти неосуществимые, но все-таки, но все-таки…
   Подойдя к своему подъезду, я включил лампочку над крыльцом, потом лампочку, которая освещала длинную лестницу к моему номеру, потом вошел в номер, заперся на два оборота ключа и, не снимая с себя мокрой одежды, в чем был, рухнул на кровать лицом вниз. Но через некоторое время все-таки заставил себя встать, разделся, вытер мокрое лицо полотенцем. Открыв бутылку коньяка, выпил полстакана, но никакого результата не ощутил. Меня бил озноб, и я забрался сразу под два одеяла, под обычные солдатские одеяла и, кажется, начал потихоньку согреваться.
   Последнее, о чем я успел подумать – да, опять мысль профессионала, – утром, когда начнется возня вокруг трупа, обязательно надо подойти и тоже там потолкаться. Для этого у меня два основания – я должен посмотреть на рисунок подошвы туфель Мясистого. А во-вторых, нужно там побывать, чтобы ни у кого в будущем не возникло желания спросить:
   – А почему, дорогой, у тебя трава на туфлях? А почему на подошвах та же грязь, что и возле убитого? А почему вокруг жертвы отпечатки твоих туфель?
   Ну, и так далее.
   – Ладно, – сказал я не столько себе, сколько тому существу, которое в таких случаях всегда проявляет обо мне заботу, наставляет, как поступить, чтобы подобных вопросов не возникло ни в чьей бестолковой голове. – Ладно… Все понял. Утром я там обязательно побываю.

   Из всех ребят разве только Гущин не изменился. Во всяком случае, никаких видимых перемен с ним вроде бы не произошло. Ходил он все в том же светлом костюме – брюки слегка выпирали на коленях, рукава пиджака, кажется, никогда и не распрямлялись. Рубашка была хотя и чистая, но воротник жеваный, застиранный, туфли тоже какие-то заношенные. Когда он шел по новороссийской улице, переходил из кабинета в кабинет в управлении порта, никто не мог заподозрить в нем миллионера, человека, который чуть ли не каждую неделю отправлял за море корабли с лесом, почти личные корабли, почти свои.
   Видимо, опыт предыдущей жизни убедил его в том, что самое ценное качество – это все-таки неприметность, особенно в той деятельности, которой занимался он. Все у Гущина получалось, второй год получалось. Какой-то хиленький банк в Москве исправно переводил деньги на счета в других странах, в хороших странах, устойчивых во всех смыслах слова.
   Кстати, и работа его была тоже какая-то невидимая – зайдет в один кабинет, потреплется, анекдот расскажет, перейдет в другой – выпьет с хозяином вина, иногда даже коньячком побалуется, похохочет и дальше пошел. Иногда из папочки бумажку вытащит, хозяин почти не глядя подписывает ее, и расстаются чрезвычайно друг другом довольные.
   Ездил Гущин, как и прежде, на задрипанной «шестерке» и не торопился менять ее на машины красивые, сильные, уважаемые. Разве что только в мастерские иногда сдавал свою колымагу. Там ее доводили до состояния почти идеального, и это Гущина вполне устраивало. И внутри «шестерка» была запыленная, багажник засыпан пылью кирпичей, цемента, каких-то плит – дом свой, прежний неказистый дом Гущин решил слегка благоустроить. Но в этом опять же никто не мог заподозрить больших денег. Пришли времена, когда все получили возможность слегка приукрасить свое жилище – сделать навес, чтобы снег с крыши не валился на крыльцо, уложить дорожку из бракованных плит, чтобы осенью не прыгать по грязи, заменить батареи в комнате, поскольку старые давно уже протекали.
   И так далее.
   Единственно, чем отличался Гущин в строительных работах, – пристроил к дому еще почти такой же, как раз на три комнаты. И свел оба дома под одну крышу.
   Это был объем работ, который мог себе позволить любой водитель порта, любой крановщик или лоцман. Разве что качество материалов на участке Гущина было лучше, чем у других, гораздо лучше. Ну, да это мало кто мог заметить. В обстановке всеобщего и повального воровства на подобные мелочи вообще никто не обращал внимания.
   Главное было в другом: Гущин не выделялся ни в чем – ни машиной, ни одеждой, ни образом жизни. Он не сменил мебель, у него даже телевизор остался прежним – громадный, полированный, почти в центнер весом, не то «Электрон», не то «Горизонт». Картинки он давал бледноватые, но все-таки цветные, а вот звук был вполне приличным, и это Гущина устраивало.
   Гущин был явно опытнее прочих. Понимал – то, что происходит, долго продолжаться не может. Потихоньку купил сыну квартиру в Москве, большую удобную квартиру. Потом присмотрел квартиру дочери, тоже хорошую, потом себе, жене. Отремонтировал все четыре и сдал внаем. Деньги вроде небольшие, две-три тысячи долларов в месяц, но постоянные, законные, чистые деньги. О них он мог отчитаться перед каждым желающим инспектором.
   Но, как говорится, и на старуху бывает проруха.
   Нашлись люди, которых не ввели в заблуждение ни замызганный «жигуленок», ни старый телевизор, ни потрепанная одежонка, нашлись люди достаточно проницательные, чтобы понять истинное значение всей этой мишуры.
   Настал как-то день, настал час, когда Гущин с улыбкой на устах появился перед человеком толстым, потным, красным и бесконечно доброжелательным.
   Звали этого человека Курьянов Анатолий Анатольевич.
   – Привет, Толя! – ввалился к нему Гущин с папочкой под мышкой, в пропыленных своих плетенках и с пузырями на коленях.
   – А, Борис! – обрадовался Курьянов и, поднявшись всем своим тяжелым телом из-за стола, протянул Гущину ладонь жаркую и сильную. – Садись! С чем пожаловал?
   – Да вот, пробегал мимо, дай, думаю, загляну к старому другу! Дай, думаю, узнаю, как живет-поживает!
   – Правильно сделал, – одобрил Курьянов, который по должности был чуть повыше Гущина, не так чтобы очень, но все-таки повыше, и курьяновская подпись время от времени Гущину нужна была ну просто позарез. И Курьянов это знал. Более того, как выяснилось, прекрасно понимал происходящее. – Говорят, стройку затеял?
   – Какая стройка, Толя! – воскликнул Гущин со всей искренностью, на которую был способен. А почему и не быть искренним, если стройка действительно пустяковая, не коттедж какой-нибудь на берегу моря, которых в новороссийских пригородах появилось несчетное количество. – Дорожку проложил из битого кирпича, крышу перекрыл, протекает крыша-то!
   – Это плохо, – сказал, закручинившись, Курьянов. – Нельзя, чтобы крыша протекала. Крыша должна быть надежной, чтобы оберегала от всех жизненных невзгод и непогод.
   Вроде и ничего особенного не сказал Курьянов, слова самые обычные, даже как бы и несамостоятельные – просто поддержал друга в разговоре, – стройка, дорожка, крыша. Но дохнуло холодком на Гущина, дохнуло, и он поначалу даже не мог понять, откуда, от каких слов старого доброго знакомого вдруг потянуло могильным холодом. И поначалу не мог сообразить, что такого сказал ему Курьянов. Гущин подавил в себе настороженность, сумел подавить, тем более что собеседник был все так же добродушен и улыбчив. И лишь через несколько дней, снова и снова прокручивая в памяти этот разговор, Гущин вышел все-таки на те слова, которые его насторожили в кабинете. Курьянов несколько раз повторил слово «крыша», со значением повторил, связал с жизненными невзгодами. Но и тогда, через несколько дней, Гущин лишь упрекнул себя в излишней подозрительности и успокоился.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 [15] 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация