А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Сказки Севки Глущенко" (страница 14)

   Мама тоже прочитала письмо и внимательно посмотрела на картинку.
   – Видишь, какой хороший у тебя товарищ…
   Она погладила Севку по колючей голове. Сейчас она была уже не сердитая и не строгая. Рассказала, что за ней на работу пришла школьная уборщица тетя Лиза: вас директор вызывает, ваш сын там школу разносит…
   – «Разносит», – горько хмыкнул Севка.
   – Придется тебе завтра как следует извиниться перед Гетой Ивановной, – сказала мама. – Если не хочешь, чтобы тебя исключили из школы…
   Извиняться – это хуже всего. Это такая мука – краснеть и давить из себя: «Простите, я больше не буду…» Но Севка понимал, что никуда не денешься.
   Ладно, в конце концов, это будет лишь завтра. А сегодня он целый день будет перечитывать письмо, разглядывать картинку и сочинять длинный-длинный ответ.
   Мама велела Севке сидеть дома и ушла на работу. Он забрался на мамину кровать, разгладил письмо на подушке. Прилег на него щекой… и тут же уснул. И спал, вздрагивая во сне, пока не пришла мама.
   Утром Севка и мама пошли в школу вместе. В шумном вестибюле Севка затравленно поглядывал на ребят. Но те пробегали мимо, веселые и равнодушные. Потом он увидел Гету Ивановну. Она шагнула из учительской – в своем «мундирном» платье с эполетами и с указкой-шпагой в руке. Прямая, твердая, как ручка от метлы, ненавистная.
   – Иди, – тихо и сурово сказала мама. И подтолкнула Севку.
   Он скрутил в себе отчаянный стыд и пошел. Пускай уж сразу…
   – Гета Ивановна, – тонко и громко проговорил он, задрав голову. – Простите меня.
   – Что-что?.. А, это Глущенко явился! Что ты сказал?
   – Простите, я больше не буду, – сбивчиво и тихо повторил Севка и опустил голову.
   Гетушка хмыкнула и посмотрела мимо Севки. И увидела маму.
   – Здравствуйте! А вы что пришли? Вы не волнуйтесь, мы сами с этим героем разберемся, идите на работу.
   Севка украдкой, из-за плеча, глянул на маму. Она вздохнула и стала спускаться по лестнице.
   И остался Севка опять один, без всякой защиты.
   – И-интересное дело, – слегка нараспев произнесла Гета Ивановна. – Обругал ты меня при всем классе, а извиняешься в уголочке, в коридорчике. Нет уж, ты это делай на уроке при всех ребятах… Иди в класс!
   Севка пошел. Разделся. Сел. Владик Сапожков сочувственно спросил с задней парты:
   – Досталось, да?
   Севка шевельнул плечом. Серега Тощеев сказал издалека:
   – Гетушка хоть кого доведет…
   – А я скажу, что ты обзываешься! – злорадно сообщила Людка Чернецова.
   – А я тебе косы выдеру и пришью… – серьезно пообещал Тощеев, тут же уточнив, к какому именно месту пришьет Людкины косы. И Севке стало немного легче.
   Но в это время протренькал колокольчик и появилась Гета:
   – Садитесь все… И ты, Иванников, сядь, не торчи… Ну, Глущенко, что ты хочешь нам сказать?
   Севка поднялся и молчал, переглатывая новую порцию стыда.
   – Ну-ка, выйди к доске.
   Севка пошел, цепляясь ботинками за шероховатые половицы.
   – Ну-ка, встань здесь и посмотри всем в глаза.
   Севка встал, но в глаза, конечно, никому не смотрел.
   – Дак что же ты собираешься сказать? – с некоторой торжественностью спросила Гета Ивановна.
   Ладно, пусть. Всё равно сейчас пытка кончится. И всё равно есть на свете Юрик, эту радость у Севки никто не отберет. Севка зажмурился и, будто прыгая в крапиву, выпалил:
   – Извините, я больше не буду!
   – Что ты не будешь?
   – Плохо себя вести, – механически сказал Севка.
   – И не будешь больше называть свою учительницу дурой?
   – Не буду, – пообещал Севка. И в глубине души у него шевельнулась смешинка. Очень тайная.
   – Ну и на том спасибо, – скромно и с печалью отозвалась Гета. Потом щелкнула замком портфеля. – А это возьми.
   Севка поднял глаза. Гета протягивала порванную тетрадь.
   – К тому понедельнику всё перепишешь, как было сказано.
   Что это? В самом деле? Она не забыла?
   Целую тетрадь переписать! За шесть дней!
   Холодное отчаяние накрыло Севку с головой.
   – Не буду я ничего писать, – устало сказал он.
   – Ты что?! Опять?! Будешь! Я своих слов назад не беру.
   – А я беру, – сказал Севка. Ему было уже всё равно.
   – Что ты берешь?
   – Свои слова. Извинения, вот что! – крикнул Севка. – Не хочу я перед вами извиняться!
   Потом его опять вели в учительскую и там что-то говорили и кричали. И опять Севка долго сидел в углу у вешалки, закостенев от тихой тоски. Он понимал, что теперь в его жизни всё хорошее кончилось навечно. И пусть кончилось…
   Пришла мама. Вздыхая и покачивая седой головой, Нина Васильевна сказала, что ей очень жаль, но поведение Севы Глущенко стало совершенно ужасное. Такое ужасное, что учительница отказывается с ним заниматься. И ничего не поделаешь, Сева Глущенко заслужил суровое наказание. Придется его исключить из школы. На неделю…

   ПОСЛЕДНЯЯ СКАЗКА

   Мама не ругала Севку. Нисколько не ругала. По дороге из школы она молчала, но не сердито, а как-то задумчиво. А дома сказала:
   – Ну вот, достукался… Будешь теперь заниматься сам. Каждый день будешь решать и писать то, что я задам. А то запустишь учебу и останешься на второй год.
   – Ну и пускай останусь, – буркнул Севка. – Зато Гетушки там не будет.
   Мама не стала спорить. Отметила для Севки в задачнике два столбика примеров, а в учебнике по русскому упражнение и ушла в свое Заготживсырье.
   Уроки Севка сделал быстро. Даже удивительно быстро. И… затосковал. Непонятно отчего. Раньше, когда случалось одному сидеть дома, Севка и не думал скучать. Даже радовался: можно заняться чем пожелаешь. Хочешь – книжку читай, хочешь – стихи сочиняй или сказки придумывай, хочешь – строй самолет из стульев или кукольный театр устраивай… Но сейчас ничего не хотелось. И тишина в доме была не такой, как прежде, и комната не такая, как всегда. И день за окном светил как-то непривычно.
   И Севка понял наконец, почему это. Потому что сам он был не такой. Он был и с к л ю ч е н н ы й.
   В прошлом полугодии у них в классе на целых две недели исключили Борьку Левина – за то, что прогуливал уроки, дрался и шарил по карманам в чужих пальто. Севка тогда смеялся про себя: что за наказание! Две недели свободы подарили человеку.
   Но оказывается, несладко от такой свободы.
   Нет, Севка не стал раскисать. Все-таки он был не нытик, не клякса какая-нибудь. Тем более, что исключили его несправедливо, не виноват он ни в чем, а виновата одна лишь зловредная Гета. И не будет он ни капельки переживать и мучиться. А будет он писать Юрику ответ на письмо, вот!
   Севка аккуратно вынул из тетрадки со стихами двойной чистый лист и опять сел к столу. И написал очень-очень аккуратно: «Здравствуй, Юрик».
   А что писать дальше?
   Два дня назад Севка написал бы, что собирается вступать в пионеры. Про весну написал бы, про морские бои во дворе и про скворечник – его повесил на шесте над забором Гришун, и там уже поселилось певучее скворчиное семейство.
   А теперь что писать? «Здравствуй, Юрик, меня сегодня исключили из школы…»
   Нет, можно, конечно, и про это. Можно рассказать Юрику про всё, что случилось. Юрик обязательно поймет. Он тоже возненавидит Гетушку, а Севку сдержанно, по-дружески пожалеет…
   Но писать про вчерашний и сегодняшний случай было тошно. Опять всё переживать заново…
   А если не про это, а только про весну? Но весна – это было сейчас не главное. При чем тут весна, когда на душе черным-черно?
   Захлопали двери в коридоре, послышалось песенное мурлыканье:

Клен кудрявый,
Клен зеленый, лист резной…
Здравствуй, парень… трам-там-там…

   Это вернулась из школы Римка. Через полминуты она стукнула в Севкину дверь.
   – Чего тебе? – сумрачно отозвался он.
   – Сев… А правда, что тебя из школы исключили?
   – Иди к черту, дура! – гаркнул Севка.
   Римка хихикнула и пошла к себе.

Клен кудрявый…

   Севка беспомощно посмотрел на дверь. Зачем заорал на Римку? Может, лучше было бы впустить ее и рассказать всё по-хорошему? Римка в общем-то не злая и не такая уж глупая. Наверно, посочувствовала бы. А теперь всем разболтает… Хотя и так, наверно, все знают…
   Ну и пусть! А чего ему стыдиться? Он по чужим карманам не лазал, стекла не бил, с уроков не бегал…
   Севка решительно встал. Письмо он потом напишет. Может быть, не просто письмо, а стихи сочинит – про то, как он когда-нибудь приедет в Ленинград и они с Юриком обязательно встретятся. На берегу Финского залива…
   Севка вышел во двор. Лужи обмелели, земля местами просохла. Было совсем тепло. Севка распахнул ватник и подумал, что можно ходить уже не в шапке, а в пилотке, которую подарил Иван Константинович. (Как он теперь живет, что с ним? В конце февраля было одно письмо, что доехал благополучно, встретился с женой и дочкой, а больше – ни гугу… А в его комнату въехал внук Евдокии Климентьевны Володя с женой, потому что у них скоро будет ребенок.)
   У кирпичной стены пекарни на сухой и утрамбованной полоске земли играли в чику Гришун, Петька Дрын из соседнего двора и незнакомый мальчишка. Севка подошел и стал смотреть.
   – Чё зыришь? – неласково сказал длинный Петька Дрын. – Хошь играть – играй… Или мотай отсюда.
   – Денег нет, – вздохнул Севка.
   – Ну и… – начал Петька, но Гришун сказал:
   – Пускай глядит. Не кино ведь, билеты не берут. – Потом спросил у Севки: – Хочешь пятак в долг?
   Севка помотал головой:
   – Не… Я всё равно проиграю… – И самокритично добавил: – У меня меткость еще не развитая.
   – Сам ты весь неразвитый, – заметил Дрын.
   Севка снисходительно промолчал. Уж кто-кто, а Дрын бы не вякал. Он по два года сидел в каждом классе и к тринадцати годам еле дотянул до четвертого.
   Третий мальчишка – верткий, чернявый, с длинными грязными пальцами, – не говоря ни слова, метал биток и аккуратно обыгрывал и Дрына, и Гришуна. Когда у тех кончились пятаки, он молча ссыпал мелочь в карман длиннополого пиджака и, не оглядываясь, пошел со двора.
   – Фиговая жизнь, – задумчиво подвел итог Гришун. И тоже побрел куда-то.
   Севка догнал его:
   – Гришун… А помнишь, ты говорил, что, когда весна будет, свисток мне сделаешь из тополя.
   – Не. Не помню… Да ладно, сделаю. Там работы – раз чихнуть. Только ветку добудь свежую.
   – Я добуду.
   Гришун шел к себе в стайку – сарайчик, в котором лежали дрова, хранилось разное барахло и стоял верстак. Севка не отставал, а Гришун не прогонял.
   В стайке Гришун деловито оглядел стенку с развешанным инструментом и сообщил:
   – Надо мамке полку для кухни сколотить, а то ругается: некуда кувшины ставить.
   – А ты почему не в училище? – осторожно спросил Севка и подумал: «Может, тоже исключили?»
   – Мы сейчас на заводе вкалываем, а нынче отгул.
   – Прогул? – удивился Севка.
   – От-гул. В воскресенье работали, а сегодня вместо него гуляем…
   Гришун потянул с поленницы доску. Севка посмотрел на него и сказал неожиданно:
   – А меня из школы исключили. На целую не-делю…
   – Ух ты! – удивился Гришун. Даже доску оставил. – Правда, что ли?
   – Ага.
   Гришун подумал, сел на верстак, приподнял за локти и посадил рядом с собой Севку. Спросил с интересом и сочувствием:
   – За что тебя так? Ты же еще маленький.
   – А вот так… – Севка вздохнул и покачал ботинками. И начал рассказывать.
   Гришун слушал со спокойным вниманием, иногда покачивал головой: понятное, мол, дело. И Севка рассказал всё как было. Даже не стал скрывать, что долго плакал в учительской.
   Когда он кончил, Гришун задумчиво проговорил:
   – Вот ведь какая она… – и добавил про Гетушку такие слова, что у Севки полыхнули уши. Но всё равно Севка был доволен.
   Гришун сказал:
   – А свисток я сделаю. Только ветку надо найти подходящую…

   После разговора с Гришуном у Севки на душе полегчало. Вечером он до самого сна читал «Пушкинский календарь» и думал, сколько несправедливости испытал в жизни Пушкин. В ссылки его отправляли, травили по-всякому и убили, наконец. А ведь он был великий поэт, а не какой-то Севка Глущенко.
   Спать Севка лег усталый и успокоенный.
   Но наутро Севка опять почувствовал, какой он неприкаянный. Он скрыл от мамы тоску и беспомощную тревогу, но, когда мама ушла на работу, надел ватник и пилотку, взял сумку и пошел из дому. Будто в школу…
   И так он стал делать каждое утро.
   Близко к школе Севка не подходил – увидят, и шум поднимется: «Эй, глядите, Глущенко приплелся! Исключенный Пуся пришел!»
   Иногда Севка прятался в Летнем саду под рассохшейся деревянной эстрадой и печально играл там, будто он Том Сойер, заблудившийся в темной пещере. Но долго в сумраке и застоявшемся холоде не поиграешь. И чаще всего Севка просто бродил по улицам и смотрел на весну.
   Весне дела не было до Севкиной беды. Она хозяйничала в городе. Снег остался только в темных углах, а у заборов проклевывались травинки и похожие на сморщенную капусту пучки лопухов. Несколько раз Севка даже видел коричневых бабочек.
   Севка старался уходить подальше от дома – на те улицы, где его не могли увидеть знакомые. И шагать старался не лениво, а озабоченно: я, мол, не болтаюсь просто так, а иду по своим делам.
   Но если поблизости не было прохожих, Севка устало замедлял шаги. Иногда отдыхал на лавочке у чьих-нибудь ворот, а бывало, что садился на корточки и рассматривал гибкие травяные стрелки. Это были первые разведчики будущего лета. Лето всё равно придет. Придет несмотря ни на что на свете. Несмотря на Севкины несчастья. Мысли об этом слегка утешали Севку. Он трогал мизинцем щекочущие кончики травинок и при этом почему-то вспоминал Альку.
   Все эти дни Севка не навещал Альку. Даже близко не подходил к больнице. Потому что думал: вдруг Алька от своей мамы знает, что его исключили? Вдруг начнет громко расспрашивать из окна, как это случилось? Хотя нет, расспрашивать не станет, она понятливая. Но всё равно стыдно будет: не потому, что он в чем-то виноват, а потому, что такой вот… несчастный какой-то, прибитый…
   Иногда, шагая по просохшим деревянным тротуарам, Севка начинал сочинять письмо Юрику. То в стихах, то обыкновенное. Но мысли убегали, первые же строчки разваливались и забывались. И скоро Севка окончательно понял, что эти пустые несчастливые дни – не время для письма.
   В середине дня Севка приходил домой – как все школьники. Прибегала на обед мама, торопливо кормила Севку. Про школу она не говорила и не упрекала его. Только была какая-то невеселая.
   Кажется, мама догадывалась о Севкиных прогулках. Один раз она сказала с печальной усмешкой:
   – Загорел-то как под весенним солнышком. Небось целыми днями на улице…
   – Не целыми, – буркнул Севка. – Я уроки делаю.
   Он в самом деле подолгу сидел за учебниками и тетрадками. Писал и решал гораздо больше, чем задавала мама. И это было совсем не трудно. И на душе легче делалось: все-таки не совсем разжалованный из учеников – хотя и дома, но занимается…
   С Гариком Севка не играл, к Романевским не заходил. Во дворе Севка виделся только с Гришуном. Гришун сам нашел нужную ветку и сделал Севке громкий тополиный свисток. На следующее утро Севка развлекался свистком в Летнем саду. Свистеть он научился по-всякому: протяжно и с перерывами, ровно и переливчато. А потом Севка сделал открытие: когда мелко дрожит кончик языка (будто говоришь букву «Р»), получается милицейская трель. Как у постового на углу улиц Республики и Первомайской.
   Севка решил испытать свисток: напугать кого-нибудь. Раздвинул в заборе доски и выглянул из сада на улицу. Севке «повезло». По другой стороне шагал не кто-нибудь, а железнодорожный милиционер – в черной шинели с серебряными пуговицами, в кубанке с малиновым верхом и с казацкой шашкой на ремне. Севка не удержался. Зажмурился от собственного нахальства и дунул: «Тр-р-р-р…»
   Милиционер остановился и смешно заоглядывался. Севка отпрыгнул от забора, с колотящимся сердцем продрался в лазейку под эстрадой и притих. Было весело, но еще больше было жутко. Если поймают и отведут в школу, тогда уж исключат не на неделю, а насовсем. С милицией шуточки добром не кончаются.
   Но никто не стал Севку разыскивать. Он понемногу успокоился, озяб и выбрался на солнышко. Ватник и штаны были в мусоре, оба чулка на коленях продрались. Так и придется ходить. Альки рядом нет, зашить некому… А ведь были когда-то хорошие времена: сядешь за парту, а рядышком Алька, и в классе не Гетушка, а нисколько не сердитая замечательная Елена Дмитриевна. Давно это было. А сейчас…
   Но как бы плохо ни было сейчас, а Севка вдруг понял, что соскучился по школе. Не по Гетушке, конечно (чтоб она совсем провалилась куда-нибудь), а по классу, где пахнет чернилами и дымком от печки. По тренькающему колокольчику тети Лизы. По Владику Сапожкову, по Сереге Тощееву, даже по вредной Людке Чернецовой… Даже по тишине во время письменных заданий, когда только скрипят и царапают шероховатую бумагу перья и надо с замиранием стараться, чтобы получались буквы, а не каракули…
   И Севка не выдержал.
   Воровато вертя головой, он пробрался в школьный двор, залез на кирпичный выступ, что тянулся в полутора метрах от земли и отделял подвал от главного этажа. Царапая пуговицами кирпичи, Севка двинулся к окнам своего класса.
   Подоконники были на уровне носа. Севка раскинул руки, встал на цыпочки и, чтобы не слететь с карниза, прижался к стене грудью, коленками и растопыренными ладошками. Зацепился подбородком за нижний край оконной ниши.
   Он увидел головы и плечи ребят, увидел Гету Ивановну. Ребята, кажется, что-то списывали с доски. Гета, как всегда похожая на преображенского офицера, ходила между рядами.
   Севка провел глазами по косичкам одноклассниц и стриженым макушкам одноклассников. Там, где стояла Севкина и Алькина парта, голов, конечно, не было. А дальше – Владик Сапожков и Людка Чернецова. Людка писала, сердито сжав губы, а Владик чему-то улыбался. Севка тоже тихонько улыбнулся. Оттого, что он видит ребят, в нем шевельнулась ласковая и грустная радость.
   А вон Серега Тощеев. Он вовсе не пишет, а что-то мастерит из листка. Наверно, голубя. Хочет пустить его под потолок. Вот Гетушка завопит: «Кто?! Оставлю после уроков!» Но Серега не очень-то боится Гетушку.
   Тощеев то ли ощутил Севкин взгляд, то ли просто решил поглядеть в окно. Повернулся… и встретился с Севкой глазами. Севку от затылка до пяток прошило игольчатым страхом. Сейчас Тощеев радостно заорет: «Гуща в окошко глядит!» И что поднимется в классе!
   Серега не заорал. Он просто смотрел. Его глаза будто жалели Севку.
   «Не шуми, ладно?» – молча и отчаянно попросил Севка. И Тощеев понял. Он опустил ресницы. И, будто ничего не было, стал опять мастерить голубя. Для будущей радости Гетушке!
   А Севка наконец почувствовал, какая здесь холодная стена. Солнце никогда не согревало ее, и кирпичная кладка будто впитала в себя всю стужу недавней зимы. Стена даже сквозь ватник холодила грудь, а ладони и коленки совсем заледенели. Севка зябко передернулся, попрощался глазами с классом и прыгнул вниз.
   Он упал на четвереньки, разбрызгав грязь и воду из мелких лужиц. Поднялся, вытер о ватник ладони, повернулся… и увидел Нину Васильевну.
   Он ее не сразу узнал. Он привык видеть директоршу в строгом синем платье, а сейчас это была старушка в сером шерстяном платке и потертом пальтишке.
   Сперва они смотрели друг на друга молча. Потом Севка стыдливо сказал:
   – Здрасьте…
   – Здравствуй, – вздохнула Нина Васильевна. – Здравствуй… И что же ты здесь делаешь, Глущенко Сева?
   Севка опустил голову. Переступил в лужице грязными ботинками… Но он был не из тех, кто долго стоит с опущенной головой, если не виноват. Он посмотрел на Нину Васильевну и негромко сказал:
   – Я смотрел. Я ведь не заходил в школу, я отсюда смотрел. И никому не мешал.
   – Вот видишь… – с укоризной начала Нина Васильевна и вдруг замолчала. И Севка вдруг понял ее, будто между ними протянулся тонкий проводок, чтобы слышать мысли. Нина Васильевна хотела сказать: «Вот видишь, Глущенко, к чему привело твое нехорошее поведение». И подумала: «А зачем? Всё равно он не будет считать себя виноватым. Он поймет, что я говорю это просто так: потому что я директор, а он второклассник…»
   И она спросила:
   – Соскучился по школе?
   Севка подумал.
   – По ребятам соскучился, – уклончиво сказал он.
   Нина Васильевна, совсем как обычная бабушка, покивала и повздыхала. Наклонилась, заглянула Севке в лицо:
   – Вот что… Сева. Пойдем-ка со мной в класс. Извинишься перед Гетой Ивановной, и будем считать, что кончилось твое исключение.
   Все жилки в Севке радостно рванулись и запели: в класс!
   Но…
   – Нет, – сказал Севка.
   Нет. И не потому, что надо извиняться. Это Севка как-нибудь перетерпел бы. Он сказал «нет», потому что иначе всё опять станет неправдой: Гета решит, что он почувствовал себя виноватым.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 [14] 15

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация