А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Сказки Севки Глущенко" (страница 13)

   «Я тебя последний раз беспокою, честное слово, – сказал ему Севка. – Больше никогда-никогда не буду…»
   Ему показалось, что старик шевельнул бровями и чуть усмехнулся.
   «Правда! – отчаянно сказал Севка. – Только помоги ей выздороветь. Больше мне от тебя ничего не надо!.. Ну… – Севка помедлил и словно шагнул через глубокую страшную яму… – Ну… если хочешь, не надо мне никакого бессмертия. Никаких бессмертных лекарств не надо. Только пускай Алька не умирает, пока маленькая, ладно?»
   Старик быстро глянул на Севку из-под кустистых бровей, и непонятный был у него взгляд: то ли с недоверием, то ли с усмешкой.
   «Я самую полную правду говорю, – поклялся Севка. – Ничего мне от тебя не надо. Только Алька… Пускай она…»
   Старик опять глянул на Севку.
   «Ты думаешь: в пионеры собрался, а Богу молится, – с тоской сказал Севка. – Но я же последний раз. Я знаю, что тебя нет, но что мне делать-то? Ну… Если иначе нельзя, пускай… Пускай не принимают в пионеры. Только пусть поправится Алька!»
   Старик несколько секунд сидел неподвижно. Потом выколотил о ступень трубку, медленно встал. Не глядя больше на Севку, он стал подниматься по лестнице. Большой, сутулый, усталый какой-то. Куда он пошел? Может быть, на верхнюю площадку башни колдовать среди звезд и облаков, чтобы болезнь оставила Альку? Или просто Севка надоел ему своим бормотаньем?
   «Ну, пожалуйста…» – беспомощно сказал ему вслед Севка. Он, кажется, это громко сказал. Потому что к сундуку тут же подошла мама:
   – Ты что, Севушка? Ты не спишь?
   Он притворился, что спит. Стал дышать ровно и тихо. Мама постояла и отошла. Потом она подходила еще несколько раз, но Севка снова притворялся спящим. Притворялся так долго, что в самом деле уснул. Ему приснилось, что Алька выздоровела и веселая, нетерпеливая прибежала в школу. За открытыми окнами класса шумело листьями полное солнечное лето, Алька была в новенькой вишневой матроске, а тоненькие белобрысые косы у нее растрепались…
   Вдруг Алька стала строгой и спросила у Севки:
   – С тобой никто не сидел, пока я болела?
   – Что ты! – сказал Севка. – Я бы никого не пустил!
   Алька улыбалась…

   Но это был сон, а наяву все оказалось не так. День Севка промаялся дома и во дворе, где было пусто и пасмурно – то снег, то дождик. А вечером узнал от мамы, что Альке пока ничуть не лучше.
   – Но и не хуже? – с остатками надежды спросил он.
   – Да, конечно, – сказала мама. И Севка понял, что Альке не хуже, потому что хуже быть просто не может.
   Еще мама сказала, что днем Раиса Петровна два раза ходила в больницу и, наверно, будет дежурить там ночью…
   Севка больше не обращался к Богу. Накануне он сказал ему всё, что хотел, а канючить и повторять одно и то же бесполезно.
   Утром Севка проснулся поздно. Мама, не разбудив его, ушла на работу. Севка позавтракал холодными макаронами, полистал «Доктора Айболита», но само слово «доктор» напоминало о больнице, и он отложил книгу. Хотел раскрасить бумажную избушку, взял картонку с акварельками, и в эту секунду на него навалилось ощущение тяжелой, только что случившейся беды.
   Всхлипывая, давясь тоской и страхом, Севка натянул ватник и шапку, сунул ноги в сапоги и побежал к маме на работу.
   Контора Заготживсырье находилась далеко: за рынком и площадью с водокачкой. Бежать было тяжело. Твердые ссохшиеся сапоги болтались на ногах и жесткими краями голенищ царапали сквозь чулки ноги. К тому же эти сапоги были дырявые, Севка бежал по лужам, и ноги скоро промокли. Ветер кидал навстречу, как плевки, клочья мокрого снега. Это кружила на улицах сырая мартовская метель, сквозь которую пробивалось неяркое желтое солнце.
   Сильно закололо в боках. Севка пошел, отплевываясь от снега и вытирая мокрым рукавом лицо. Потом опять побежал…
   Он бывал и раньше у мамы на работе, знал, где ее искать. В деревянном доме конторы пахло едкой известковой пылью, чернилами и ветхим картоном. Севка, топоча сапогами, взбежал на второй этаж. Мама работала в комнате номер три, слева от лестницы. Но сейчас… сейчас он увидел маму сразу. В коридоре. Она стояла у бачка с водой (такого же, как в школе) вместе с Раисой Петровной. Они рядом стояли. Вплотную друг к другу. Раиса Петровна положила голову на мамино плечо, а мама ей что-то говорила…
   Грохнув последний раз сапогами, Севка остановился. Мама услышала его всхлипывающий вздох. Посмотрела…
   Нет, она смотрела не так, как смотрят, если горе. Она вдруг улыбнулась. Качнула за плечи Раису Петровну и сказала:
   – Раечка, смотри, вот он. Прибежал наш рыцарь…
   Севка не сразу поверил счастью.
   – Что? – громко спросил он у мамы.
   Мама улыбалась. Раиса Петровна тоже улыбнулась, хотя лицо ее было мокрое.
   – Ну что?! – отчаянно спросил у них Севка.
   – Ничего, ничего, Севушка. Получше ей, – сказала мама. – Теперь, говорят, не опасно…
   В конце коридора было широкое окно, за ним вперемешку с солнцем неслась, будто взмахивая крыльями, сумасшедшая от радости весенняя вьюга.

   ВОТ ТАКАЯ РАЗНАЯ ВЕСНА…

   Как награда за недавние страхи и тоску, пришли к Севке счастливые дни каникул. Безоблачные. Очень теплые, хоть в одной рубашке бегай во дворе (только мама не разрешает). Севкина оттаявшая душа рвалась к радостям. Он с утра убегал во двор, где добрый и безотказный Гарик всех ребят оделял своими «броненосцами» и закипали морские бои. Оказывается, в тот день, когда был самый первый бой, Гарьку ругали вовсе не за одежду, а за то, что не выхлопал половик. А лупить вовсе и не собирались. Поэтому Гарька сейчас не боялся сражений. А если уж очень промокал, Севка вел его к себе и сушил у печки.
   Иногда вместо морской войны играли в сухопутную. За большой поленницей устраивали крепость и лепили гранаты из мокрого снега, который еще грудами лежал в тех углах двора, где было много тени. Снежные снаряды посвистывали в воздухе, ударялись о забор и прилипали к доскам серыми бугорками. От них тянулись вниз темные полоски влаги, и забор становился полосатым. У Севки придумались строчки:

От весны сверкает город,
Солнце съело тучи.
Полосатятся заборы
От снежков летучих.

   Севку немножко беспокоило: есть ли такое слово – «полосатятся»? Но скоро он перестал об этом думать. Стихи сочинились легко и так же легко забылись. Даже в тетрадку Севка их не записал, не до того было. Он радовался вольной весенней жизни.
   Альке становилось всё лучше, мама сообщала об этом каждый вечер. А в воскресенье она ска-зала:
   – Можно сходить к Але в больницу.
   – Как? – удивился Севка. – Это же заразная больница, в нее не пускают.
   – А мы постоим под окнами. Согласен?
   Севка почему-то смутился, засопел и кивнул. Оказалось, что больница совсем недалеко. Она была в доме, где раньше располагался детский сад. Тот самый, куда в давние времена ходил Севка.
   Алькина палата была на втором этаже.
   – Вон то окошко, – сказала мама. Она уже всё знала.
   В окошке виден был большой круглоголовый мальчишка. Мама сложила у рта ладошки и крикнула:
   – Женя, позови Алю Фалееву!
   Мальчишка кивнул, исчез, и очень скоро в окне появился другой мальчик. Тощий, тоже остриженный наголо, с большими ушами. Он улыбался. Потом он встал на подоконник, открыл форточку и высунул свою большеухую голову.
   Мама нетерпеливо посмотрела на Севку:
   – Ну, что же ты? Поздоровайся с Алей.
   Севка обалдело заморгал. Но тут же увидел: улыбается мальчишка знакомо, по-алькиному.
   Севка опять смутился, зацарапал каблуком доску тротуара, потом сипло сказал:
   – Здорово, Фалеева…
   – Ох, Севка, Севка… – вздохнула мама и крикнула: – Аль, закрой форточку, простудишься!
   – Не… здесь тепло.
   – Закрой, закрой!
   – А у нас из-за тебя карантин был, – сообщил Севка. Надо же было что-то сказать.
   – Я знаю! – весело откликнулась Алька.
   – Аля, закрой форточку!.. Что тебе принести?
   – Книжку какую-нибудь! – обрадовалась Алька.
   – Я принесу! – крикнул Севка.
   Появилась девушка в белом халате, сняла Альку с подоконника, захлопнула форточку, погрозила маме и Севке пальцем. Алька прилипла носом к стеклу.
   – Я принесу книжку! – опять крикнул Севка.
   Алька закивала.
   Севка и мама пошли, оборачиваясь и махая руками. И скоро Альку не стало видно, потому что в стекле отражалось очень синее небо и солнечный блеск.
   – Какую же книжку ты ей отнесешь? – спросила мама.
   – «Доктора Айболита», – решительно сказал Севка.
   – Свою любимую? Тебе не жалко? Ее ведь не вернут из больницы.
   – Пусть, – вздохнул Севка. Было, конечно, жаль, но что делать. Кроме того, Севка надеялся, что Алька прочитает, а потом бросит ему книжку в форточку.
   На следующий день он пришел к больнице один. В окошке никого не было. Севка затоптался на тротуаре. Кричать он не решился. Кинуть снежком? А если не рассчитаешь и стекло высадишь? Вот скандал будет! И Альке влетит…
   Пока он топтался, Алька сама появилась в окошке. Севка обрадованно замахал «Доктором Айболитом». Алька закивала, открыла форточку, спустила на длинной бечевке клеенчатую хозяйственную сумку. У них там, в больнице, видать, всё было продумано.
   «Айболит» уехал в сумке наверх.
   – Когда прочитаешь, спусти обратно!
   – Конечно!
   – Ладно, закрывай форточку, а то попадет!
   – Ага… А ты еще придешь?
   – Завтра!.. Тебя когда выпустят?
   – К Первому мая!
   До Первого мая было еще больше месяца. Севка вздохнул про себя и бодро сказал:
   – Ничего. Это скоро.
   Чтобы немножко поболтать с Алькой или просто помахать ей рукой, Севка стал прибегать каждый день.
   Впрочем, дней в каникулах оказалось не так уж много, и пролетели они стремительно. И в самый последний из них Севка спохватился: «Батюшки, а уроки?!» Те самые упражнения и примеры, которые Гета Ивановна задала на дом из-за карантина.
   Нет, Севка не стал надеяться на чудо: Гета, мол, забудет и не спросит. Севка проявил силу воли. С утра сел за стол и к середине дня сделал все задания. Примеры и задачки оказались нетрудные. С упражнениями было хуже – длиннющие такие. И нельзя сказать, что Севка очень следил за почерком, когда их дописывал. Но зато он сделал всё, что задали. И с облегчением запихал учебники и тетради в сумку. Впереди было еще полдня свободы…

   А потом пришло первое апреля.
   Считается, что это очень веселый день. Можно всех обманывать, устраивать всякие хитрости. Идешь, например, по улице и говоришь прохожему: «Дяденька, у вас шинель сзади в краске». Дяденька начинает вертеться, будто котенок, который ловит свой хвост. А потом всё понимает, но не сердится, только смеется и грозит пальцем. А еще можно придвинуть к дверям Романевских табуретку с пустым ведром, поколотить в стенку и заорать: «Римка, ты что?! Заснула? У тебя на кухне картошка подгорела!» – «Ой, мамочки!»
   Дверь – трах, ведро – дзинь, бах! Римка: «А-а-а-а!»
   Но омрачается этот день тем, что после веселых каникул надо топать в школу. И как назло – понедельник, до выходного целая вечность.
   Погода была согласна с хмурым Севкой. Сеял дождик. Он съедал у заборов остатки снега и рябил в лужах воду. Лужи были серые, совсем не такие, как на каникулах. Мокрые сердитые воробьи не галдели и прятались под карнизами. У них словно тоже кончились каникулы.
   Но… все-таки пахло весной. И все-таки до лета оставалось меньше двух месяцев. К тому же в кинотеатре имени 25-летия комсомола шел «Золотой ключик», и мама обещала дать три рубля на билет. Всё это слегка утешало Севку. А в школе стало совсем весело. Там бегали, хохотали, спорили и старались обманом отправить друг друга в учительскую: тебя, мол, директор вызывает. На эту хитрость попался только доверчивый Владик Сапожков…
   Когда сели за парты, к Севке опять подкралась печаль. Потому что рядом не было Альки. Но тут Гета Ивановна сказала, чтобы дежурные собрали у всех тетрадки по русскому языку, велела всем решать примеры, а сама села проверять, как написаны домашние упражнения.
   Когда кто-нибудь начинал шептаться, она поднимала голову и говорила:
   – Опять болтовня!.. У Светухиной вместо четырех упражнений одно, а она языком болтает! Будешь писать после уроков! А у Иванникова где задание? Тоже посидишь… Я вам не Елена Дмитриевна. Ей вы на шею садилися, потому что очень добрая, а на мне много не покатаетесь…
   Севка не болтал: не с кем было. И даже не оборачивался, чтобы обмакнуть ручку, потому что сам принес пузырек с чернилами. Он спокойно решал и ничего не боялся, поскольку все задания у него были сделаны. И он удивился, когда услышал:
   – А это что такое?.. Глущенко!
   – Что? – опасливо спросил Севка и встал.
   – Вот это! – Гета Ивановна ткнула длинным ногтем в страницу. – Это что, буквы? Это бессовестные каракули! Елена Дмитриевна твое царапанье терпела, я тоже долго терпела, а теперь – хватит! Иди сюда!
   С нехорошим холодком в животе Севка подошел к столу. И беспомощно затоптался перед Гетой.
   Гета Ивановна торжественно поднесла к Севкиному носу тетрадь и медленно разорвала ее.
   – Вот так! Перепишешь всё! От корочки до корочки!
   Севка обалдел от ужаса. Всю тетрадку? Всё, что он писал целый месяц! Там же еще с февраля упражнения!
   – Вы, наверно, сошли с ума, – сказал он тоненьким голосом.
   Тут же Севка сообразил, какие ужасные слова он произнес. И понял, что сию минуту обрушатся на него страшные громы и молнии. Он сжался. Но грома не было.
   – А-а… – почти ласково пропела Гета Ивановна. – Я сошла с ума… Я, конечно, слишком глупая, чтобы учить такого знаменитого гения. Нет, вы поглядите на него! Ему письма пишут со всего Советского Союза, он у нас лучше всех!.. А я вот возьму да напишу этим ребятам, какой ты на самом деле! Вот хотя бы этому Юре Кошелькову из Ленинграда, пускай он знает, какой тут у нас поэт…
   Она достала из классного журнала белый конверт, и на нем – внизу, где обратный адрес, – Севка сразу увидел ровные крупные буквы: «Юре Кошелькову». И тут же всё сделалось неважным. Всё, кроме письма. Потому что буква «Ю» была знакомая-знакомая. С длинной перекладинкой, пересекающей палочку и колечко.
   Севка, замерев от счастья, потянулся к конверту. Но Гета Ивановна живо отдернула письмо:
   – Нет, голубчик! Хватит с тебя писем. Получишь, когда всё перепишешь и вести себя научишься. А пока оно у меня полежит. И другие тоже.
   Севке не нужны были другие! Только это!
   – Отдайте! Это от Юрика! – отчаянно сказал он.
   – Ну-ка, помолчи! Он еще голос свой будет тут повышать!..
   – Отдайте! Это же от Юрика!
   – А хоть от Пушкина! Если будешь орать, я его вообще… – Она встала и взяла письмо так, будто хотела разорвать. Как тетрадку!
   Севка прыгнул и вцепился ей в локоть:
   – Не надо!
   Она стряхнула Севку:
   – Ах ты, негодяй!
   Но он опять прыгнул и вцепился. Гета Ивановна за шиворот выволокла его в коридор и потащила к дверям учительской. Но Севке было уже всё равно. Пусть его хоть убивают, лишь бы отдали письмо Юрика!
   – Отдавайте! – со слезами кричал он. – Отдавайте немедленно! Это мое! Это от Юрика! Не имеете права! Отдайте сейчас же!
   Гета Ивановна рывком втащила его в учительскую, и он мельком увидел растерянное лицо Нины Васильевны. Гета Ивановна толкнула Севку на середину комнаты:
   – Полюбуйтесь! Закатил истерику! Говорит, что я дура!
   Севка тут же повернулся к ней:
   – Отдайте письмо!
   Он попытался схватить конверт, но Гетушка оттолкнула Севкины руки и выскочила за дверь. Дверь захлопнулась, она была с замком. Севка заколотил по ней кулаками, загудела фанерная перегородка. Страх, что письмо исчезнет, был сильнее всего. И еще была ненависть.
   – Отдайте! Отдайте!! – рыдал он. – Вы в самом деле дура! Я маме скажу! Отдайте письмо!!
   Нина Васильевна схватила его за плечи, оттащила. Он упал на пол.
   – Пусть отдаст! Отдайте! Это же от Юрика!! Неужели они не понимают, что это от Юрика?! Почему они такие?
   Нина Васильевна подтащила его к дивану, попыталась усадить. Он упал лицом на клеенчатый валик. Его опять усадили. В учительской, кроме Нины Васильевны, были теперь еще какие-то люди.
   – Ну, по… жалуйста! – дергаясь от рыданий, кричал Севка. – Ну, пожалуйста! От… дай… те!..
   – Да вот, вот твое письмо…
   И конверт оказался у него в руках. Севка прижал его к промокшей от слез рубашке.
   – Успокойся, Глущенко… Ну тише, тише…
   Однако Севка не мог успокоиться. Рыдания встряхивали его, как взрывы. Ему дали воды в стакане, но вода выплеснулась на колени и на диван.
   И только через много-много минут слезы стали отступать. Но еще долго Севка вздрагивал от всхлипов. Из учительской ушли все, кроме Нины Васильевны. Та опять дала Севке воды, и он сделал два глотка.
   – Вот видишь, до чего ты себя довел, – сказала Нина Васильевна.
   Он довел? Это его довели! Севка всхлипнул сильнее прежнего.
   – Ну ладно, ладно, перестань, – торопливо заговорила Нина Васильевна. – Посиди вон там и успокойся.
   Она взяла его за плечи, увела в угол, к вешалке, усадила там на стул. А сама вышла. И кажется, заперла дверь.
   Севка повсхлипывал еще минут десять, потом совсем затих. И в школе было тихо. Уже отшумела перемена и шел второй урок. А может быть, и третий.
   Севка не понимал, зачем его сюда посадили. В наказание или просто так? И что будет дальше? Но эти мысли проскакивали, не оставляя никакой тревоги. Севка ничего не боялся и никуда не спешил. Главное было у него в руках – его сокровище, письмо Юрика. Севка сначала прижимал конверт к животу, а потом затолкал под рубашку. Распечатывать и читать сейчас он не хотел. Вернее, просто об этом не думал. Самое важное, что Юрик нашелся…
   А она хотела порвать письмо!
   Севка опять шумно всхлипнул. Погладил письмо под рубашкой. Сел на стуле боком и привалился щекой к спинке.
   Забрякал звонок, зашумела еще одна перемена. Севка напружинился. Сейчас придут сюда учительницы, будут разглядывать его и, может быть, ругать. Гета уж точно будет. А что, если спрятаться за пальто на вешалке?
   Открылась дверь, и вместе с Ниной Васильевной вошла… мама.
   Мама несла Севкин ватник, шапку и сумку.
   – Одевайся, – сухо сказала она.
   Севка, глядя в пол, засуетился, запутался в рукавах. Мама, не говоря ни слова, помогла ему. Потом подтолкнула к двери. У порога напомнила:
   – Что надо сказать, когда уходишь?
   – До свидания, – пробормотал Севка.
   На улице и следа не осталось от утренней пасмурности. Ни одного облачка. День сиял, было тепло, как летом, и улица была разноцветная. Севка глубоко и прерывисто вздохнул, будто вырвался из жуткого плена.
   Однако мама тут же поубавила его радость. Она проговорила ледяным голосом:
   – Видимо, ты просто сошел с ума.
   – Не сошел… – слабо огрызнулся Севка.
   – Нет, сошел. Только сумасшедший может сказать учительнице такие слова.
   – Какие?
   – Ты что, не помнишь?
   – Не помню, – искренне сказал Севка.
   – По-твоему, можно говорить учительнице, что она дура?
   Севка знал, что нельзя. Но злые слезы опять подкатили к горлу.
   – А тетрадку рвать можно?! А письмо…
   – Ну тише, тише, тише… Кстати, что за письмо? Раньше ты на эти письма внимания не обращал, а тут устроил такой бой…
   – Ну от Юрика же!
   Неужели и мама ничего не понимает?
   – От какого Юрика?.. Постой, это от мальчика, который тебе книжку оставил? Наконец-то!
   – Вот именно… – всхлипнул Севка.
   – Но почему же ты ничего никому не объяснил?
   Севка даже остановился.
   – Я?! Не объяснил?! Да я только про это и твердил изо всех сил! А они… А она… порвать…
   – Хватит, успокойся… Перестань. Ведь письмо-то теперь у тебя.
   Да, это верно, письмо у него. И, оттеснив едкую обиду, к Севке вернулась радость…
   Когда пришли домой, мама умыла Севку, велела зачем-то выпить крепкого и очень сладкого чая. И спросила:
   – Ну а что он пишет, Юрик твой?
   И Севка наконец распечатал письмо.
   В последний момент он испугался: а вдруг это всё же не тот Юрик? Или вдруг письмо не такое, какое ждет Севка. Может, Юрик просто пишет: ты, мол, книжку не принес тогда, поэтому вышли теперь по почте…
   Нет, письмо было самое такое, о каком Севка мечтал!
   Крупными твердыми буквами далекий друг Юрик писал ему:
...
   «Сева, здравствуй!
   Я прочитал стихи в газете и сразу понял, что это ты. Я тогда очень жалел, что мы больше не увиделись. Мама говорила, что ты напишешь письмо, только письма всё нет и нет. Я понял, что бабка не дала тебе адрес. Она была такая вредная и всегда ругалась. Но теперь ты напишешь, ладно? Я тебе тоже еще напишу. А потом мы всё равно увидимся обязательно. Я недавно был на берегу Финского залива. Это часть настоящего Балтийского моря. Напиши мне обязательно. Твои стихи очень хорошие.
   Твой друг Юрик».
   Письмо занимало целую страницу и еще немного на другой стороне. А ниже подписи цветными карандашами была нарисована картинка: синее море, пароход с черными трубами и дымом и со звездой на борту, желтый берег, а на берегу мальчишка в красной матроске. Он стоял спиной к пароходу, лицом к Севке. И улыбался, подняв тонкую руку…
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 [13] 14 15

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация