А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Око Марены" (страница 37)

   Глава 21
   Гремислав

   Среди множества недостатков нашей смертной природы есть и такой: ослепление ума – не только неизбежность заблуждений, но и любовь к ошибкам.
Мишель Монтень
   Град Пронск был третьим по величине среди прочих в княжестве. Но это только по количеству жителей. Если же брать его стратегическое расположение, то тут он однозначно вставал почти вровень со своей столицей, контролируя все южные земли. Ну а коли исходить из любви местного населения к свободе и самостоятельности, то его и вовсе можно было ставить на первое место.
   Когда князь Глеб после Исад разослал своих дружинников по городам, где проживали семьи братьев, с задачей вырезать подчистую всех княжичей, не глядючи, сколь годков им минуло, его люди прикатили и в Пронск. Всего у князя Изяслава Владимировича было трое – двое сынов и дочка. Те, что приехали, до старшего добрались почти сразу. Мол, зовет его к себе стрый-батюшка, да перед тем, как везти, сводили семилетнее дите в баньку, которую кто-то из холопей излиха перетопил. В ней он и угорел. Правда, за недогляд спросили строго – нерадивого истопника и дядьку порешили тут же, не дав молвить хоть слово в свое оправдание.
   Но пока они им занимались, самая старшая – одиннадцатилетняя княжна Евлампия, почуяв неладное, ухитрилась укрыться от глаз убийц вместе с годовалым Ляксандрой-княжичем. Нашлись среди бояр доброхоты, помогли ей убечь в неприметную деревушку о пяти избах, да там и отсидеться. Дружинникам же настырным поведали, что померло дите от нутряной болести. Даже на могилку иродов сводили.
   Теперь Ляксандра единственной надежей у прончан был – свой князь, родной.
   После того как на рязанском столе уселся Константин, пронские горожане все равно поначалу не спешили, все к новому князю приглядывались да присматривались, прежде чем объявлять о Ляксандре, – уж больно все запуталось. Поначалу-то все выглядело проще простого – людишки Константина-ирода извели старшего княжича, вот и все. Да только позже получили они иную грамотку, от самого Константина, а в ней сказано, что то были посланцы князя Глеба. И поди пойми, кому на самом деле из властителей Рязани не дают покоя лавры царя Ирода. Нет уж, погодим. В таком деле спешить ни к чему.
   Вот и ждали.
   А когда дошли до них слухи о том, как милостиво поступил князь с Ингварем-младшим, как не стал он чинить препон к отъезду его брату Давиду, тогда-то и решили они известить его о выжившем мальце. Известили, а взамен пришла новая грамотка – беречь его как зеницу ока. Получается, вроде бы и впрямь тогда новый князь ни при чем.
   Но прошло всего полгода, как объявился в Пронске беглый Гремислав…
   Впрочем, о том, что один из самых доверенных слуг Константина ныне обретается в бегах, в ту пору пока никто не знал, ибо весточку из Рязани не получали. Не думал Константин, что бывший дружинник наберется эдакой наглости и сызнова вернется в те края, где он совсем недавно сбирал подати и оставил о себе весьма худую память. Самим же прончанам мысль, что Гремислав ныне беглый, и в ум прийти не могла, тем более что был тот на сборах податей не в рядовичах – набольшим над всеми ходил да горлатную боярскую шапку нашивал. Дань он требовал жестко. Случалось, что недрогнувшей рукой и последнее из скотниц да бретяниц вынимал, не брезгуя и самолично в сусеки заглянуть – все ли выбрано, не осталось ли какой захоронки.
   Ну и как тут надумаешь, что князь на столь усердного слугу опалу наложит?
   А то, что он сластолюбив был без меры, так кто не без греха. Другое худо – меры Гремислав не знал и знать не хотел. Однова, будучи во хмелю, вконец разошелся и ссильничал приглянувшуюся ему селянку. Место, где это произошло, было безлюдное, но бредущую от околицы к своему дому девку заприметил старший брат, а разузнав все, схватил попавшиеся под руку вилы и кинулся мстить обидчику.
   Правда, ничего у него не вышло – ну куда селянину с дружинником тягаться. Если б в строю – иное, научили парня кое-чему на сборах, да и в битве под Коломной он не сплошал, не хуже прочих был, а вот в одиночку, да еще против одного из лучших в дружине… Словом, от первого удара вилами Гремислав легко уклонился, второй своим мечом легко отбил, а третий сделать не дозволил, ловко вспоров несчастного от пупа до грудины.
   Девка же от горя на следующий день задавилась в овине.
   Многие в селище поняли, кто именно виноват, да и как тут не понять – изрядно людишек видали, как она растрепанная да в продранной одеже вся в слезах брела со стороны околицы. Приметили и появившегося спустя малое время с той же стороны ухмыляющегося Гремислава, но помалкивали. Оно, конечно, ежели судить по правде, то тут спору нет. Одна беда – селяне давно уж горькой жизнью научены, так что ведали – на самом деле правду эту сыскать не так-то просто. Упрятали ее злые бояре за семь заборов, положили во железный сундук и затворили его на семь замков. Ключи же в окиян-море выбросили, чтоб никто отворить не сумел.
   Ходили, конечно, слухи о праведном суде князя Константина. Те из прончан, коим побывать на нем довелось, взахлеб всем прочим о нем сказывали. Слушали их раскрывши рот, как сказку дивную. Старики только кивали да головами седыми качали, а бабы, особливо когда речь о вдовице убогой заходила, от умиления и вовсе ревмя ревели.
   Однако сказка – она и есть сказка, а ты поди доберись до князя светлого. Вон старик, что детишек своих по милости Гремислава в одночасье утерял, шапчонку надвинул, котомку прихватил и подался за правдой в Рязань стольную. И где он теперь ныне? Да и осмелел он только потому, что терять ему уже нечего было. А кому есть что, тогда как?
   И вообще, сказка – она хороша, ежели ее лежа на теплой печи слушать. Нешто на самом деле тот же князь свого слугу изобидит? И когда такое случалось, чтоб ворон ворону глаз выклевал? Волки, они завсегда дружной стаей по лесу бродят, тем и сильны.
   Ныне же Гремислав сызнова объявился. Дескать, приехал за малолетним княжичем, коего князь Константин зрить жаждет. А у самого взгляд недобрый, волчий. Да и народец с ним тоже из такой же породы. Народ в недоумение пришел – к чему это? К тому ж свежо еще в памяти, как старшенького до смерти запарили. И как-то жалко стало дите малолетнее – ну если и этого так же?
   Но и отказать впрямую тоже не годится – уж больно чревато. Коли сам Константин велит – ну как тут ослушаться? Ныне Гремиславу еще можно на порог указать – благо, что с ним всего два десятка, а ежели завтра рязанский князь многотысячную рать пришлет – тогда что делать?
   Тут же сыскались горячие головы. Стали крамольные речи вести, что, мол, надобно всем миром подниматься и Ляксандру-княжича никому не отдавать. Попробовали их старики урезонить. Дескать, еще неведомо, по какой такой надобности в стольный град нашего княжича кличут – может, за добром, про Ингваря с Давидом напомнили, но тут сам Гремислав масла в огонь подлил. Он и в прошлых грехах прилюдно покаялся, и поведал ошеломленным прончанам, что Константин задумал с дитем сотворить. Потому и послал с ним всего два десятка, чтоб разговоров опосля было поменьше.
   И ведь как поведал – кулаком в грудь себя стучал и сказывал, что, может, он и злыдень несусветный, но такого черного греха на свою душу не примет, а посему разругался с князем напрочь и вон подался. Прончанам же поначалу не открылся, потому как думал, что здесь овцы безгласные, кои готовые покорно стоять да ждать, пока их не перережут, а они вона каки – богатыри былинные. Да с такими молодцами, да супротив них…
   И невдомек было горожанам, что в промежутке между сбором дани и до того времени, как он сызнова объявился в Пронске, много воды утекло. И не потому его постигла опала, что он малолетнего княжича убивать отказался. Иная причина была. Аукнулось-таки ему непомерное сластолюбие, ибо дедок все же добрался до стольной Рязани.
   Шел он к ней сторожко, все больше окольными путями, так что когда Гремислав спохватился и послал погоню, она воротилась ни с чем. Да и в Рязани нашлись добрые люди, подсказали, когда лучше всего к князю в ноги бухнуться, чтобы Гремислав со товарищи перехватить не сумел. Мол, лучше всего такое не в столице учинить, а когда князь в дороге будет да в Ожск али в Ольгов наведается.
   Так дед и сделал.
   Выслушав старика, Константин скрипнул зубами, ненавидяще прошипел Гремиславу: «А ведь я тебя предупреждал» и, даже не возвращаясь в Рязань, незамедлительно учинил судебное разбирательство. Началось оно традиционно, как было заведено по совету отца Николая еще прошлой осенью: истцу дали Библию, и он, положив на нее руку, поклялся, что будет говорить только правду и ничего кроме правды. Затем точно такой же процедуре подвергся ответчик.
   Для чего священник предложил такую процедуру, Константину было вполне понятно: с христианством в Рязанском княжестве до сих пор были весьма серьезные проблемы – не одна священная роща у поклонников старых богов имелась, и не одному только Перуну люд простой кланялся да жертвы нес. Так что чем чаще будут задействованы в повседневной жизни его главные атрибуты, тем лучше.
   Князь же принял его идею, поскольку из нее можно было выжать реальные выгоды – если виновного удавалось уличить в лжесвидетельстве, то он выплачивал штраф за то, что осмелился солгать даже не власти, но самому богу. Правда, чтоб народ особо не возмущался этим новым побором, взимали немного, всего-то десятую часть от суммы иска – обжулить бога стоило недорого. Но Константин как-то подсчитал, что лишь за один месяц благодаря этим штрафам он не только сумел покрыть все издержки на богоугодные дела, но еще и чуток отложил для другого месяца. Впрочем, такое случалось редко – в основном не хватало, – но куда легче добавить недостающее, чем выкладывать все полностью.
   Гремислав не колебался. Положив руку на священную книгу, он не моргнув глазом громко и прилюдно поклялся, что в изнасиловании не повинен, да и брата девушки убивать вовсе не хотел. Думал лишь поучить, а тот сам набрушился на меч, который дружинник выставил перед собой, пытаясь защититься от юного безумца. Старик только плакал, онемев от такой чудовищной лжи, но сделать было ничего нельзя. Расклад был равный – слово Гремислава против слова старика.
   И вот тогда-то из рядов хмуро переговаривающихся меж собой воинов выступил Любим.
   – Я видок, – смело заявил он.
   И молодой дружинник принялся рассказывать, где Гремислав завалил девку, как выглядел этот тенистый овраг и какие колючие кусты терновника росли неподалеку. Именно они и стали помехой для убегающей от насильника девки, цепко ухватив ее своими колючками за юбку и дав тем самым фору Гремиславу, который за эти несколько секунд успел добраться до беглянки.
   Побледнев, обвиняемый начал было оправдываться, но Любим выкладывал доказательство за доказательством, одно весомее другого, и Гремислав выдал себя, истошно заорав:
   – Но тебя же не было там! Не мог ты видеть всего этого!
   Окончательно доказав этим выкриком свою вину, насильник вроде бы был обречен, но тут к Константину прошел его внешне невозмутимый тезка, который в отсутствие Вячеслава командовал конной дружиной. Склонившись к уху князя, он тревожно шепнул, что Любим в последние два месяца и впрямь никуда не отлучался из Рязани, стало быть, видеть ничего не мог. Получается, либо настоящий видок не он, а тот, кто пересказал Любиму все подробности преступления, либо парень попросту лжет.
   Пришлось отложить судебное разбирательство на следующий день и попытаться в присутствии старого Сильвестра вытащить из парня правду. Однако тот упорно стоял на своем, не желая выдавать видока. Сознался он уже ближе к вечеру и то лишь после того, как князь пригрозил, что тогда отпустит насильника, оправдав его.
   Попросив разговору с глазу на глаз, дружинник поведал ошеломленному Константину, что на самом деле подлинным видоком был… сам Гремислав, мысли которого он, Любим, слышал так ясно и четко, будто тот произносил их вслух.
   Всего дружинник рассказывать не стал – поостерегся. Кто знает, что скажет рязанский князь по поводу берегини и разговора с нею Любима. Хорошо, если рукой махнет, а коли нет? Ведь как ни крути, а если исходить из слов священников, то и сама она – исчадие сатаны, и дар ее тоже нечистый.
   К тому же молодой дружинник хорошо помнил, что стряслось в их Березовке три года назад со знахарем Пилипом, а ведь про него ходили одни только слухи, что он знается с нечистой силой. Слухи да сплетни – и ничего более. Но людям епископа Арсения вполне хватило и сплетен, чтобы упечь несчастного мужика в особую келью, специально предназначенную для еретиков. Ныне-то Любим успел узнать, что кельями эти каменные темницы под епископскими покоями только называются. В такой келье впору не в грехах каяться, а к смерти готовиться. И как знать – не сам ли князь Константин это разрешил. Березовка-то – сельцо княжое. Не посмели бы служки епископа без дозволения князя умыкнуть смерда.
   Потому Любим решил чуток схитрить, поведав, что это началось во время тяжелой болезни, когда ему, хворому, явился во сне лучезарный всадник на белом коне и изрек, что в награду за тяжкое телесное испытание дарует он отроку чудный дар.
   Правда, дружинник сразу понял, что князь ему не поверил. И дело было даже не в недоверчивости, явно сквозившей в его усмешливом взгляде, устремленном на Любима. Не-эт, тут все гораздо проще – он услышал, что Константин думает, вот и все. А услышав, тут же заторопился пояснить, что словцо «берестянка» вовсе не имечко ангела, как князь помыслил, и то, что он один раз назвал его «она», это он тоже того, просто оговорился с перепугу, да и прочее все не так, и вновь принялся пояснять, запутываясь еще больше.
   – Понятно, – кивнул Константин. – Мысли ты читать и впрямь умеешь.
   Отпустив парня, он призадумался. Проще всего было бы назавтра отправить Любима и Гремислава вместе с Сильвестром и десятком дружинников на место преступления, дабы ни у кого не возникло ни малейшего сомнения в истинности слов видока и виновность одного из наиболее доверенных воев князя стала бы очевидной, ибо, сам того не подозревая, Гремислав очень точно подсказал бы Любиму, где произошло изнасилование.
   Казалось бы, все, и по возвращении оттуда можно было бы смело выносить приговор, но дар даром, а будь он хоть трижды божественный, все равно Любим был один, а Русская Правда требовала семь послухов, не меньше.
   Ляпнуть про его божественный дар во всеуслышание? Тогда да, поможет, но завтра же о юном дружиннике разлетятся слухи и сплетни, а такие способности лучше всего держать в тайне, ибо они втройне выгоднее, пока о них никому не известно. Эдакий козырь в рукаве.
   Впрочем, даже для собственного блага Любиму о его загадочном даре тоже лучше помалкивать. Парень-то наивный, простодушный, мозгов хватило только-только, чтобы сплести невинную сказку, да и то он пару раз проговорился, назвав светлого ангела Берестянкой. Что-то не припоминал Константин таких имен в Библии. Кто на самом деле был – или была, как один разок ляпнул все тот же Любим, эта самая Берестянка, не суть важно, но коль дружинник обмолвился даже во время спокойной беседы тет-а-тет, то под более пристрастными расспросами божьих слуг непременно, сам того не желая, выдаст что-нибудь еще, и тоже резко не вписывающееся в первоначальную легенду.
   Поэтому Константин, вновь велев позвать его к себе, дружелюбно осведомился:
   – Теперь ты понял, что если начнешь рассказывать об этом кому другому, то… – А договаривать специально не стал, произнеся все остальное в мыслях.
   Любим передернулся от мрачных перспектив, но ничего не ответил.
   – Но если о твоем… гм-гм… божественном даре больше никто не узнает, то все в порядке, – пообещал князь. – Ты меня понял?
   Любим молча кивнул.
   – Вот и славно. – Отпустив парня, Константин опять призадумался.
   Как ни крути, а получалось, что придется действовать строго по Русской Правде, которая, в случае если истец не отказывается от своих обвинений, предусматривала испытание железом, о чем князя уже предупредил старый Сильвестр. То есть выходило, что посылай не посылай, проверяй не проверяй, а все равно варварской проверки раскаленным металлом не избежать.
   – Стало быть, железо, – вздохнул Константин, сидя на повторном заседании.
   Но Гремислав, искоса бросив взгляд на натруженные руки старика, постарался обезопасить себя от такого риска[153]. Он выступил вперед и во всеуслышание объявил:
   – Негоже, княже, когда на твово слугу верного прирок такой изречен. Я вой, а стало быть, и сам за себя могу постоять. Потому прошу тебя, княже, божий суд объявить.
   Константин чуть помедлил, сурово взирая на Гремислава, которого он ранее уже дважды предупреждал, чтобы тот не зарывался, поскольку с каждым днем новоявленный боярин вел себя все наглее и наглее. Нет, речь не шла о том, чтобы в чем-то перечить князю или отказываться выполнять какие-либо распоряжения. Да и вообще, если не считать памятного совещания после зимней битвы под Коломной, больше он прилюдно с критикой не выступал.
   Однако слухами земля полнится, так что до Константина долетело, как тот обращается со своими рабами, которые у Гремислава имелись. Освободить их из-под его власти прав у князя не было – все пятеро были не русичи, а мордва из пленных, а потому измываться над ними можно было практически безнаказанно, что тот и делал.
   Вот касаемо их Константин и предупреждал Гремислава. Мол, не дело так уж лютовать, но тот всякий раз отговаривался, ссылаясь на дерзкое непослушание да нерадивость, которую он из них вышибает, а в последний раз нахально процитировал князю кусочек из Русской Правды:
   – Аже кто убиет холопа, ни в нем, ни в робе виры нетути.
   – Что же ты остановился? – озлился Константин. – Начал, так договаривай. – И сам продолжил цитату: – Но оже будет без вины убиен, то за холопа урок платити, а князю двенадцать гривен продаже.
   – Так то ежели без вины, – упрямо проворчал Гремислав. – Ну уж коль на то пошло, то сыщу я тебе, княже, дюжину гривен, не сумлевайся, а покамест в мои дела не лезь. Службу я несу справно, а что до остального, то оно токмо мое и ничье боле.
   И Константин осекся. Не получалось прижучить по закону. По справедливости – да, вот только нельзя было поступать вопреки Русской Правде, никак нельзя. Даже если жалко ежедневно избиваемых пленников, все равно создавать прецедент весьма опасно.
   Зато теперь…
   – Пущай там, на небесах, истину изрекут! – отчаянно выкрикнул Гремислав, видя княжеские колебания.
   Константин перевел взгляд на Сильвестра.
   – Имеет право, – почти беззвучно шепнул тот.
   Константин нехотя кивнул, соглашаясь с судьей.
   «Хоть он и сукин сын, – мелькнула у князя мысль, – но до недавнего времени был нашим сукиным сыном, поэтому придется пойти навстречу».
   Гремислав довольно ухмыльнулся – он знал, зачем просит божьего суда. Навряд ли кто из простых селян или ремесленников сумел бы справиться с ним – что на мечах, что на секирах. За дружинников он тоже не беспокоился – пусть он и не был ни с кем в близких отношениях из-за своей нелюдимости и излишней жестокости, но все равно оставался для них своим, а старик-прончанин – чужаком.
   Да и тягаться с ним даже лучшим из воинов Константина и впрямь было затруднительно. На рожон мог полезть разве что кто-то из новичков, которыми пополнили потери княжеской дружины после Коломны. Но тех воев насильнику бояться и вовсе не стоило. Им против Гремислава в бою один на один не выстоять и пары минут. Рванулся было Любим, горя желанием восстановить справедливость, но Константин со своего судейского кресла властно махнул рукой, чтобы парень отступил назад.
   – Послуху не подобает свой меч вздымать, – пояснил он сумрачно.
   Ободрившийся Гремислав, чувствуя, что он вот-вот одержит верх в этой судебной тяжбе, и горделиво поглядывая на угрюмо молчащую толпу – торопиться на верную смерть никто не отваживался, – еще раз громогласно повторил свой вызов:
   – Готов с кем угодно в бою немедля сойтись!
   – Нешто и впрямь татя верх будет? – сокрушенно вздохнул дед-прончанин, и скупая старческая слеза мутной каплей выкатилась у него из глаза, но в этот миг чья-то тяжелая рука легла ему на плечо.
   – Не горюй, старче, – пробасил пролезший из задних рядов огромный молодец.
   – Юрко это по прозвищу Золото. Из новиков[154] он, – полетело по оживившейся толпе, а тот, бережно отодвинув старика в сторону, прямиком направился к Константину и низко склонился перед князем в поясном поклоне. Выпрямившись, он посопел, явно не зная, с чего начать, и наконец бухнул попросту:
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 [37] 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация