А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Око Марены" (страница 35)

   Глава 20
   Первый след Чингисхана

   В полотне обстоятельств всегда существуют швы. Пустота связывает их, как прочный тягучий клей. Находить ее – это у некоторых в крови. А иной не увидит, даже если пройдет по ней.
Ольга Погодина
   Их передал через Тимофея Малого извечный конкурент араба – Исаак бен Рафаил. Точнее, даже не передал, а так, зашел как-то в гости, прицениться к пшенице Малого, которую тот собирался везти в Господин Великий Новгород – у тех опять был недород, посему выгода обещала стать немалой. Торг не удался, поскольку жадный иудей не предложил и половины тех гривен, которые Тимофей рассчитывал выудить из новгородцев.
   Но уходить просто так, не отведав ничего в гостях, невежливо, вот Исаак малость и задержался, попивая ароматный пахучий квасок, настоянный на смородиновом листу. А где квасок, там и неторопливая беседа – о том о сем. В ходе нее и выразил иудей свое изумление столь странным поведением араба.
   Исаак заявил, что он и сам иногда бывал в Багдаде, так что имел честь знавать всю почтенную уважаемую семью аль-Рашида. И довелось ему как-то выслушать рассказ о том, что лишь на старости лет удостоил аллах его отца, уже имевшего пять дочерей, рождением сына. К тому же мать Ибн аль-Рашида умерла при родах, после чего престарелый родитель купца уже так и не женился. Вот и выходит, что вроде бы брата у араба никогда не было, тем более младшего.
   Поначалу Тимофей Малой усомнился в услышанном, но Исаак бен Рафаил тут же выразил готовность немедленно сменить свою веру, если он хоть в чем-то посмел обмануть столь гостеприимного хозяина.
   Полученной от иудея информации сам Малой не придал особого значения, разве только немного подивился, и лишь наутро призадумался. Во-первых, несколько странноват был сам визит. Никогда иудей не торговал пшеницей, предпочитая более компактные и дорогостоящие товары.
   Во-вторых, только непроходимый дурак может пытаться перекупить товар у другого купца, особенно если известно, что тот уже практически собрался уезжать с ним. Этот крючконосый хитрец дураком никогда не был. Скорее даже как бы наоборот.
   Да и цену он предложил за зерно смешную, притом почти не торговался, не пытался уговорить Малого скостить свои требования. Это в-третьих. К тому же если почесать в затылке, имелось еще «в-четвертых» и «в-пятых». Например, дел с Тимофеем ранее иудей никогда не вел, и Малой ни разу не слыхал, чтобы Исаак, находясь в гостях у русских купцов, отведал или испил хоть что-то, кроме родниковой воды.
   Словом, все это было настолько странно, что Тимофей порешил немедля известить о загадочном визите еврея своего князя. Однако дел перед отъездом хватало, и вспомнилось ему об удивительном госте уже на пристани, незадолго до отплытия.
   Несколько смущаясь, Малой все рассказал Константину как бы между прочим, словно о забавной безделице, поминутно ожидая, что князь начнет высмеивать его за такие пустячные пересуды и сплетни. Увидев же, что слушают его очень серьезно, вовсе не собираясь потешаться, Тимофей окончательно осмелел и – будь что будет – выплеснул перед князем все свои соображения и догадки.
   Сам Константин поначалу больше делал вид, что слушал. Вид же имел серьезный лишь для того, чтобы ненароком не обидеть собеседника. Ну и нету брата у Ибн аль-Рашида, подумаешь. Стало быть, у араба точно поехала крыша.
   – Ну а сам-то ты что обо всем этом мыслишь? – прищурившись, спросил он, едва Тимофей умолк.
   Малой приосанился. Нечасто князь держит с купцом совет, ежели, конечно, речь не идет о торговых делах, а с ним, Тимофеем, такое и вовсе происходит впервые. Значит, уважает, так что тут попасть впросак – себе дороже. Однако раз спрашивает – стало быть, надобно ответить, и Малой насмелился.
   – Мстится мне, княже, – откашлявшись, как можно солиднее произнес он, – что прав жид[140] Исашка. Нет у арапа никакого брательника.
   – Брата не было, а ларец от него был?
   – Ларец беспременно был, – подтвердил Малой. – Резаны так попросту никто раздавать не будет. Да и не стал бы он его искать, коли его вовсе никогда не было.
   – И что ж там в нем лежало столь дорогое, что он за него, по слухам, готов выложить два десятка новгородских гривен? – вслух рассуждал князь.
   – Не два десятка, а токмо один, – поправил купец. – Но все равно, за деревянный ларец это не просто много, а немыслимо много. Окромя камней самоцветных[141], нет такого товара, чтоб гривны обещанные окупить, – твердо ответил Тимофей.
   – Стало быть, ты считаешь, что в заветном ларце лежали самоцветы? – хмыкнул Константин.
   – Я про товары сказываю, кои обещанных гривен стоить могут, – вежливо, но твердо поправил князя купец. – А про ларец тако мыслю: иное что-то там лежало, да такое, что лишь самому купцу потребно, а иным прочим без надобности. Одно токмо невдомек – почто он с самого начала истины не сказывал, почто доселе в тайне утерянное держит, а? – И Малой вопросительно уставился на Константина.
   Князь молчал, рассеянно выковыривая острым носком синего сафьянового сапога застрявшую между двумя бревнами щепку. Напрямую спрашивать у Ибн аль-Рашида было бы глупо, а на ум никаких догадок, хотя бы в виде допустимой гипотезы, как назло не приходило.
   Но и этот разговор не возымел бы никакого продолжения, если бы не вернувшийся вместе с остальными дружинниками с «больших маневров», как их высокопарно окрестил Славка, березовский ратник Охлуп. Он тоже, проходя во время пожара мимо купеческого склада, помогал его тушить и вытаскивать товары на улицу. Было это еще до убытия на учения.
   Ларец Охлуп подобрал уже наполовину обугленный. Верхняя его крышка, донельзя обгоревшая, вовсе отвалилась, бока тоже изрядно пострадали, и относительно целым оставалось лишь днище.
   Будучи в своей деревне искусным древоделом и не расставшись с этим увлечением даже на княжьей службе, Охлуп заинтересовался мастерски вырезанным на стенках ларца узором, каких он доселе не видывал. Если бы вещица оставалась целой, то он непременно сразу же вернул бы ее купцу, но огонь успел сделать ее практически непригодной для дальнейшего использования. К тому же внутри ничего не было, так что совесть дружинника, решившего оставить его у себя с мыслью на досуге рассмотреть получше, была чиста.
   Досуг же у Охлупа выдался не далее как вчерашним вечером. Повертев ларец в своих мозолистых руках, он немного не рассчитал, и тот развалился окончательно. Ратник даже не успел подхватить днище, как оно рухнуло на пол, расколовшись на мелкие кусочки.
   – А видоком тому был дружинник по имени Мокша, – добавил в этом месте десятник Любим, опасаясь, что князь не поверит ратнику на слово и опозорит всех его людей обвинением в татьбе. – Я его тоже с собой захватил. Ежели повелишь позвать, княже, так он там во дворе у приступка[142] остался.
   В ответ Константин лишь мотнул отрицательно головой, внимательно слушая Охлупа, а тот смущенно продолжил, что он, дурень, и тут не заметил бы эту пластинку, занявшись сбором кусочков диковинного узора, ежели бы не Мокша, узревший оную на дощатом полу. С этими словами он выложил на стол перед князем маленькую, величиной с ладошку подростка, тонкую золотую пластиночку с хищным кречетом.
   А так как слухи, к тому же весьма преувеличенные, о том, что нашедший деревянный ларец станет счастливым обладателем целого мешка золота, уже дошли до дружинников, то вновь именно Мокша, сопоставив все, выдвинул предположение, что этим везунчиком мог бы стать Охлуп, если бы не разломал ларец окончательно. Они долго судили и рядили, гоже или нет относить купцу обломки, но тут как раз вошел Любим и, узнав в чем дело, резонно предложил отнести находку вместе с останками ларца к князю. Пусть, мол, он и решит, как им дальше быть.
   Когда он закончил говорить, Константин хлопнул в ладоши и повелел возникшему в дверях челяднику немедля отыскать Зворыку. Отдав распоряжение, он, повернувшись к десятнику и загадочно улыбаясь, объявил, что ларец тот самый, а у купца в Бухаре столько знакомых мастеров, что они легко его восстановят. Награда же, которую заслужил Охлуп, будет выплачена за купца самим князем, включая и по паре гривенок Мокше и Любиму.
   Расчет с дружинниками Зворыка произвел почти моментально. Когда горница опустела, князь уселся поудобнее на лавку и вновь взял в руки пластинку. Еще раз повертев ее и так, и эдак, он бережно положил кречета на стол и задумался.
   Сомневаться в том, что перед ним не мифическая память о брате, а самая настоящая пайцза[143] Чингисхана, не приходилось, причем золото указывало на достаточно высокий ранг его обладателя. Правда, не тигриная голова, а всего лишь птица, но если вспомнить, что, по свидетельству некоторых арабских летописцев, на знамени Чингисхана был изображен именно кречет, который, согласно преданию, являлся покровителем его рода, то становилось ясно, что уровень пайцзы все равно достаточно высок. Следовательно, арабский купец Ибн аль-Рашид является тайным соглядатаем великого монгольского бандита.
   Так, с этим все ясно. Но это только во-первых. А вот во-вторых – что с ним делать – предстояло еще обдумать.
   Вариантов было несколько. Можно просто вернуть находку, изобразив из себя дурачка, тем более что обычный русский князь и впрямь ни черта бы не понял, а потом потихоньку поставлять именно те сведения, которые выгодны Руси. Словом, сыграть дяденьку втемную. Но беда в том, что это купец, то есть вольный человек, который из-за своей работы пребывает то тут, то там и все равно увидит многое из того, что ему не следует видеть. К тому же тогда так и останутся неизвестными и задачи лазутчика, и то, что он уже успел углядеть. И главное – неясно, известно ли ему о новом оружии, а если да, то что именно.
   Вариант номер два – самый простой. Припереть к стенке, расколоть на всю катушку, после чего размазать по той же самой стенке. Жаль только, что он в большом авторитете у своей братии, а значит, будут весьма упорно искать и могут дознаться, кто виноват в его исчезновении и смерти. Тогда-то уж точно прости-прощай большая торговля на Рязани, потому что никому ничего не докажешь – самодур-князь угрохал купца из-за его богатства, и все тут.
   Да даже если и не дознаются, все равно пойдет слух, что порядка в Рязани нет, коли в городе пропадают такие именитые люди. Повязать его где-то в другом месте? Тоже навряд ли получится – он со своим товаром в одиночку не ходит. Тем более если такое проделать на территории собственного княжества, все равно пойдут нежелательные разговоры – нельзя ездить в Рязань, уж больно много там разбойников, а выждать, пока он доедет до границы другого княжества, чревато конфликтом.
   Стало быть, оставался третий вариант – перевербовать. Был он самый рискованный, и при нем можно и самому запросто оказаться в дураках, но зато в случае успеха именно он сулил крупный выигрыш. Двойной агент намного лучше, чем тот, кого работают втемную, – об этом Костя знал по скупым рассказам своего двоюродного братца, который в свое время служил в КГБ. Когда пришедшие к власти демократы «ушли» его на пенсию, он от скуки иной раз в застольных беседах позволял себе упомянуть о некоторых методах работы некогда родной конторы.
   Конечно, хитрюган Ибн аль-Рашид мог наобещать с три короба, а потом, отъехав подальше от Руси, гордо рассказывать Чингису, как он ловко надул русского князька. Да и прижать будет нечем. У него здесь ни семьи, ни дома, да вообще ничего. А нужен крючок, причем надежный и очень прочный, чтоб не соскочил. Впрочем…
   Константин почесал в затылке, вновь хлопнул в ладоши и велел Епифану позвать сюда златокузнеца Румяна. От всех прочих тот выгодно отличался тем, что был нелюдим, да к тому же имел лишь единственного сына – всех близких он потерял еще лет десять тому назад, во время большой замятни между Всеволодом Большое Гнездо и рязанскими князьями.
   Что от него требуется, Румян понял мгновенно, да и не было в княжеском заказе на сей раз ничего мудреного. Подумаешь, изготовить пять точно таких же птичек. Эка ерунда. Ему даже стало немного обидно – нешто он вовсе вышел из чести у князя, коли ему подсовывают такую плевую работенку.
   – Тут и юнота мой справится. Оно ведь…
   – Не только юноте, но и родному сыну ни полслова, – перебил его Константин. – И чтоб никто даже видеть не мог, что ты там делаешь и над чем работаешь. Потому тебе и доверил, что ведаю: коли ты роту дашь, что о птичке не узнает ни одна живая душа, – стало быть, не узнает. Да что там роту – я твоему простому слову больше, чем иной роте, поверю.
   – Вона как, – подивился Румян. – Енто совсем другое дело. А за веру твою благодарствую, и будь в надеже – никому ни полслова не вымолвлю, да и не с кем мне лясы точить. А ежели дозволишь, то я ее еще краше смастерю, чтоб…
   И вновь князь яростно замотал головой, обрывая старого ювелира на полуслове:
   – Именно такую, да чтоб ни один глаз не отличил. Даже если где какая-нибудь царапинка прочерчена, вот как тут, – Константин ткнул пальцем в правое крыло птицы, – так чтоб и на остальных пяти тоже такая же была.
   – Пять ден терпит? – деловито осведомился Румян, пояснив: – Отвык без подручного. Опять же надобно и цвет подобрать, чтоб ни краснее, ни белее.
   – Терпит, – кивнул Константин.
   – Сделаю, – заверил мастер.
   Ювелир сдержал слово. Уже наутро пятого дня у князя на столе лежало шесть совершенно идентичных кречетов. Битых полчаса Константин пытался понять, какая именно из них подлинная, а какие сработаны Румяном.
   – И впрямь не отличить, – восхищенно заметил он.
   – Чай, не лаптем щи хлебаем, – польщенно ухмыльнулся тот и подтолкнул к Константину одну из пластин. – Вон она, самая первая.
   – А ты как узнал? – насторожился князь. – Выходит, схожи, да не до конца? И в чем отличка? Цвет не смог подобрать?
   – Я чужое чую, – скупо усмехнулся Румян. – Опять же, енти токмо на свет божий вылупились – такое тож никак не скрыть.
   – Так что, получается – их все равно можно распознать?
   – Можно, но доступно сие токмо доброму златокузнецу и лишь ныне, – пояснил Румян.
   – А через год?
   – Да у их уже к осени свежий дух улетучится, – пообещал ювелир.
   – Это славно, – заулыбался князь.
   Румян уже давно ушел, а Константина все не покидало хорошее настроение.
   – Вот теперь можно и потолковать с купцом, – удовлетворенно мурлыкал он, продолжая любоваться золотыми крылатыми хищниками.
   К тому же сам ларец к тому времени Охлуп кое-как собрал воедино, хотя внизу уже ничего не лежало.
   Впрочем, по сравнению с сияющим от счастья Ибн аль-Рашидом рязанского князя можно было бы назвать мрачным, как грозовая туча. Араб буквально светился от переполнявшего его ликования. Он многословно, неоднократно повторяясь, еще раз поведал князю, как он любил своего брата, как тот любил его и как горевал сам купец, когда после очередного возвращения в родные края узнал, что брат умер, а вдова успела распродать все его вещи, и ему достался лишь этот простенький резной ларец – последняя память о бедном Хакиме.
   – А в ларце ты что-то хранил? – невзначай поинтересовался князь.
   – Пуст, совсем пуст был, – энергично затряс длинной бородой Ибн аль-Рашид.
   – Тогда я, пожалуй, возверну своим воям ту пластину, кою они нашли рядом с ларцом. Видать, ее совсем другой человек потерял, – предположил князь, отдергивая тряпицу, под которой лежал золотой кречет.
   – Нет! – во весь голос заорал купец, на миг позабывший всю свою обычную невозмутимость и сдержанность. – Пластина оная выпала из… иного ларца, в коем я хранил свои безделушки. Я ее сразу признал, моя это!
   – А почто не искал?
   – Да кто ж злато отдаст? – пояснил араб. – Ларец-то всяко дешевше гривны, а я пять обещал. Потому и надежа была, что возвернут. А злато оно и есть злато. Но я и за нее награду выдам, – засуетился он и тут же выложил из своей необъятной калиты на столешницу еще пяток гривен.
   – А мне эта вещица уж больно по нраву пришлась, – сознался князь. – Продай, а?
   – Никак не могу. Она… она… обещал я ее уже, – нашелся купец. – Любую иную так отдам, без гривен, а эту никак нельзя.
   – Коли обещался – иное дело, – согласился князь. – Ну тогда на денек-другой оставь ее у меня, а я у златокузнецов похожую закажу, – попросил он.
   – Тоже не могу. Она… я… собирался… к завтрему отплыть… на рассвете… вот, – выдохнул Ибн аль-Рашид, почти с ненавистью глядя на благодушного русобородого здоровяка. – Ты бы отпустил меня, княже. У меня ведь товар еще не собран. Поспешить надобно.
   – Ну коль так, – развел руками Константин, – держать не стану. – И он с наивной улыбкой на лице похвастался: – Вишь, я как умно поступил. Как чуял, что ты уехать собрался. Взял да и заказал себе у своих умельцев такую же птаху. И подивись, как они ее смастерили – будто близнята получились.
   С этими словами он сдернул со стола вторую тряпицу, под которой обнаружился… еще один кречет.
   Привставший с лавки купец тут же снова без сил повалился обратно. Ноги его не держали. Пот ручьями стекал по серым щекам Ибн аль-Рашида, но араб ничего не замечал, впившись взглядом во вторую пластинку.
   – А я… человеку тому… для пары… – заблеял он первое, что пришло на ум, и, умоляюще уставившись на князя, попросил: – Продай, а?
   – Так оно, поди, с десяток гривен стоит, не менее, – протянул Константин.
   В ответ араб утвердительно кивнул.
   – Возьму, – промычал он.
   – Да что десяток. По весу ежели, так оно и на все двадцать потянет, ежели не на тридцать – все ж таки злато, – продолжал колебаться Константин.
   Купец молча сглотнул слюну и опять утвердительно кивнул.
   – Опять же работа кака знатна. Да и где я теперь такую вдругорядь найду – ты же уезжаешь. Не-э, ежели токмо за полста гривенок, потому как очень уж ты мне полюбился, – решился наконец князь. – Но только новгородских.
   «Чтоб тебя иблис[144] забрал с твоей любовью!» – мысленно пожелал Ибн аль-Рашид, но вслух покорно ответил:
   – Но токмо полсотни – боле не дам.
   – Эх, знай мою доброту, – отчаянно махнул рукой Константин. – Давай неси скорее свои гривны, пока я не передумал. Уж больно она баская.
   – Мигом обернусь, – пообещал араб, тут же срываясь с места.
   Обернулся он и впрямь быстро.
   – Считать будешь? – поинтересовался Ибн аль-Рашид, протягивая князю увесистый десятикилограммовый мешок с гривнами.
   – Я тебе верю, – заявил тот и пожаловался: – Я вообще очень доверчивый, чрез то и страдаю безмерно.
   «Десять иблисов, – мысленно поправился купец. – И еще десять на твою доброту и доверчивость. Если будет меньше – не унесут».
   Его обуревали два чувства. С одной стороны, он ликовал, что все-таки вернул себе пайцзу и приобрел еще одну, хотя эту придется, пожалуй, переплавить, иначе как бы не приключилось худа. С другой – лишился полусотни новгородских гривен, на которые он мог бы купить столько товару, что ой-ой-ой. Если же подсчитать барыш, который он получил бы, продав этот товар, то и вовсе ужас! Хотя безголовые в купцах не ходят, а утерю пайцзы ему навряд ли простили бы… Ох, если бы не…
   Купец хмуро посмотрел на князя и упавшим голосом повторил:
   – Сбираться надобно. Пойду я, пожалуй.
   – Ну ясное дело, иди, – развел руками Константин, но когда аль-Рашид облегченно поднялся с лавки, на столе перед ним гордо красовался все тот же кречет.
   Купец икнул и стал медленно сползать вниз. В глазах стоял туман, внутри все дрожало. Он осторожно протянул руку к столу, коснулся золотой птицы, но его трясущуюся руку тут же накрыла тяжелая длань князя.
   – Эта будет стоить сто гривен, – коротко предупредил он и осведомился: – Брать будешь или так поговорим?
   – О чем? – хрипло выдавил араб, обреченно глядя на сидящую перед ним огромную кошку.
   Да-да, именно кошку, которая с самого полудня играется с ним, мудрым Ибн аль-Рашидом, как с мышью. И то, что она сейчас ласково мурлычет, вовсе ничего не значит. В смысле – ничего хорошего. Как только она проголодается, она его все равно съест, и уйти из ее лап не получится – все уловки мышки она знает наперед.
   – О чем, коли тебе и так все ведомо? – вздохнул он.
   – Поговорить всегда есть о чем, – спокойно ответил князь. – Ну, к примеру, о твоем достопочтенном безвременно усопшем младшем брате. Вот, стало быть, почему тебя выбрали старшиной в Хорезме. Ну да, ну да, когда человеку доводится братом сам великий Чингисхан, как тут его не выбрать. Правда, что он усоп десять лет назад я, признаться, не слыхал, – заметил Константин, посетовав: – Все оттого, что больно редко ко мне из твоих краев приходят торговые гости, вот и не знаю ничего. Сижу тут в глуши… А ведомо ли тебе сказанное в Ясе Чингисхана о таких, как ты? – резко сменил он тон и, не дожидаясь ответа от насмерть перепуганного купца, холодно процитировал: – Лазутчики, лжевидоки, все люди, подверженные постыдным порокам, и колдуны приговариваются к смерти[145]. – И тут же сделал вывод: – Стало быть, почтенный купец, даже по законам твоего же повелителя, которому ты ревностно служишь, тебя надлежит убить.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 [35] 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация