А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Око Марены" (страница 34)

   А так как предстоящая кандидатская была посвящена столь любимому Константином Средневековью, то и все его работы тоже относились к этой эпохе.
   Впрочем, защититься у него не получилось. Нет, его не зарубили на диссертационном совете, просто как-то так вышло, что вначале он слегка охладел к диссертации при виде очаровательной юристки Оленьки, затем отложил свой труд в сторону из-за рубенсовских форм любвеобильной поварихи Танечки, а позже и вовсе забросил, увлекшись могучей статью Людочки с фабрики «Гознака».
   Время от времени – в основном это происходило в перерывах между сменами объектов поклонения – он все-таки возвращался к уныло пылящейся на полке работе, всякий раз твердо обещая самому себе, что уж теперь-то ни за какие женские прелести, как бы ни были они велики и обильны, не отступится от начатого, пока не доведет все до ума.
   Пыла хватало от силы на пару недель, после чего очередной крутобедрый и пышногрудый соблазн в виде корректорши Женечки, телефонистки Мариночки, стоматолога Ниночки или работницы метрополитена Риточки властно уводил несостоявшегося соискателя ученой степени совершенно в противоположную сторону. В конце концов во время ремонта квартиры все наработки оказались и вовсе далеко-далеко на антресолях, да так там и остались.
   Работа же, столь пригодившаяся ему ныне, посвящалась культурному влиянию восточной научной мысли на развитие науки в Западной Европе. Из нее он сейчас и черпал обеими пригоршнями все то, что сумел сохранить за прошедшие годы в своей памяти, щедро рассыпая все это перед удивленными такими обширными познаниями купцами.
   Начав с Ибн-Сины, причем назвав именно его арабское имя[132], он тут же перешел к Ибн-Зохру[133] и тоже, польстив Ибн аль-Рашиду, произнес его арабское, а не искаженное европейцами имя ученого. Не давая почтенному купцу опомниться и выразить бурный восторг от столь глубоких познаний русского князя в научных изысканиях его соплеменников, Константин плавно перешел на астрономов и философов, высоко отозвавшись о трудах Ибн-Тофейля, Аль-Батраки и Аль-Фараби, после чего, патетически подняв руки, заявил, что только далекие потомки спустя столетия смогут по заслугам оценить титанический труд великого Аль-Суфи[134].
   Заметив неподдельное изумление на лице арабского купца, уже с полчаса сидящего перед князем с полуоткрытым ртом, Константин решил, что этот готов, и немедленно переключился на соплеменников Исаака бен Рафаила.
   В своем кратком вступлении он отметил, что и его народ также издавна славен своей мудростью. Причем таланты некоторых столь разносторонни, как, например, у Ибн-Эзры[135], и трудно сказать, что больше достойно восхищения – то ли его глубокие познания в математике, то ли блистательное толкование им Ветхого Завета. Закончил же рязанский князь, увидев появившегося в дверях Епифана, заявлением о том, что он с огромным интересом прочел несравненный «Вид земли» почтенного Аврама бар-Хия Ганаси[136].
   Подав знак стременному оставаться на месте, Константин вышел на середину комнаты и проникновенно произнес:
   – Сказанное в Талмуде, называемом нами Пятикнижием Ветхого Завета, равно почитается и иудеями, и православными людьми, а там ясно говорится: «Око за око, зуб за зуб, кровь за кровь»! Иными словами, но одинаково по сути сказано и в священных сурах благородного свитка[137]. Стало быть, какое преступление оные молодцы совершили, такое наказание и должны понести, так?
   Оба купца ошалело, но весьма энергично закивали в знак своего полного согласия со словами князя, и тогда последовало изящное продолжение, которое, как предположил Константин, должно было окончательно удовлетворить обиженную сторону:
   – Ведомо ли вам, что и у нас, православных христиан, есть свои запреты на вкушение некоторых видов мяса, кои наш народ почитает и неуклонно соблюдает?
   Дождавшись очередной порции энергичных кивков, Константин пояснил более конкретно:
   – Один из запретов касается телятины. Мясо оное на Руси не вкушает никто, ибо это грех[138], но ныне… – Он взмахнул рукой, и Епифан нехотя направился к столу, держа на вытянутых руках огромное блюдо с ароматно дымящимися сочными кусками только что изжаренной телятины.
   Поставив его на стол перед купцами, Епифан тут же удалился, а Константин продолжил, невольно сглотнув слюну от упрямо лезущего в нос настойчивого душистого аромата:
   – Ныне оба моих воя, кои оказались не в меру ретивы, оную телятину и отведают, сделав это, почтенные гости, на ваших глазах. Ну! – обернулся он к дружинникам.
   Те, помедлив, переглянулись, нерешительно замялись, но все-таки подошли к столу. Бог был далеко и, возможно, даже не смотрел на них – мало ли у него забот, а князь с воеводой рядышком, поэтому каждый из виновников предпочел согрешить, и после еще одного столь же красноречивого жеста князя, указующего в сторону блюда с телятиной, оба взяли по куску. Званко сразу впился в свой шмат зубами, а Жданко перед началом греховной трапезы успел-таки перекреститься и пробормотать вполголоса:
   – Господи, прости раба свово грешного, но без дружины мне и жисть ни к чему.
   Минуты три, окруженные всеобщим молчанием, они усиленно запихивали в себя это мясо. Званко, расправившись со своей порцией чуть быстрее товарища, робко обратился к князю:
   – Мне ишшо брать али будя?
   – А это ты вопрошай не у меня, а у почтенных гостей, – кивнул Константин на купцов.
   Те в ответ на страдальческий взгляд дружинника стряхнули с себя легкое оцепенение, в один голос заявили, что им вполне достаточно увиденного, и оба проказника были милостиво отпущены восвояси.
   Константин перевел дух, но есть захотелось еще сильнее – из-за непрошеных гостей он так и не позавтракал, а время было уже обеденное. Между тем сочащиеся горячим соком и благоухающие дымком костра большие куски мяса на блюде продолжали настойчиво притягивать к себе княжеский взгляд.
   Константин искоса посмотрел на Славку и с мрачным удовлетворением отметил про себя, что он не одинок в своем настойчивом вожделении согрешить прямо сейчас, да посильнее и побольше. А если…
   Кивком головы он подозвал Вячеслава поближе к столу и со скорбным видом обратился к купцам:
   – Так как оба воя состоят в моей дружине, за кою отвечает мой верховный воевода, будет справедливо, ежели часть ихней кары примем на себя и мы с ним.
   С этими словами он незамедлительно ухватил самый большой и аппетитный кусок телятины и, перекрестившись по примеру Жданко, принялся себя наказывать. Делал он это, стараясь не показывать удовольствия от процесса, хотя на голодный желудок жареная молодая и в меру жирная телятина шла просто на ура. Напротив, жевал он медленно, выражение лица старался сохранять унылое и пару раз, невзирая на битком набитый рот, даже слегка скривился от непреодолимого отвращения.
   Следом за Константином протянул руку к блюду и Вячеслав. Мгновенно все поняв, он ухитрился еще и подыграть князю, пробормотав сокрушенно:
   – Грех-то какой.
   Перекреститься он, правда, забыл, но зато все свои тяжкие переживания изобразил мастерски, не забывая при этом наворачивать от аппетитного куска.
   И напрасно купцы махали руками, искренне сочувствуя нравственным мукам достойных людей, которые только лишь потому, что имели несчастье начальствовать над двумя великовозрастными озорниками, сами добровольно решили покарать себя столь жестоким образом. Напрасно кричали они: «Довольно!» Карать себя, так уж по полной программе, так что и князь, и воевода добросовестно довели свой тяжкий грех до логического конца, после чего Константин задумчиво произнес, глядя на Славку:
   – Еще, что ли, наказать тебя али будет?..
   В ответ на это Вячеслав смиренно произнес:
   – Как повелишь, княже. – И, заметив колебания Константина, покорно добавил: – Тяжела моя вина, княже, и, дабы ее искупить, готов я один съесть все это блюдо, ежели на то будет твоя воля.
   «Вот морда прожорливая», – мелькнуло в голове у Константина, и он уже хотел было дать добро, но из опасения переиграть прекратил псевдоэкзекуцию, со злорадной улыбкой заявив:
   – Ныне я великодушен и, коли мои гости более не настаивают, принуждать тебя не стану. Теперь иди и отмаливай свой великий грех.
   Скорбя, что оставшаяся вкуснятина проплыла мимо рта, Вячеслав с постным видом удалился, после чего Константин великодушно предложил отведать мясца и гостям, поясняя, что это с их стороны будет как бы проверкой, тем более что обоим мясо этого животного разрешено и каких-либо запретов на него не существует.
   Несколько помявшись ради приличия, оба изрядно проголодавшихся купца деликатно взяли себе по кусочку. Убедившись, что перед ними не баранина и даже не говядина, то есть наказание не фиктивное, о чем были некоторые подозрения, особенно у Исаака бен Рафаила, они взяли еще по одному кусочку, затем… Словом, через полчаса блюдо опустело, если не считать скромной кучки обглоданных костей.
   Едва греховная трапеза окончилась, как по княжескому хлопку проворная челядь незамедлительно заставила стол новыми блюдами с аппетитными закусками, и расстались торговые люди с князем только спустя пару часов, рассыпаясь в заверениях своего искреннего почтения к его глубочайшей мудрости, которая столь велика, что может сравниться лишь с его же, но еще более глубочайшей справедливостью, и прочая, и прочая, и прочая.
   А через два дня – скорее всего, из-за досадного стечения обстоятельств, не иначе, так что не следует сразу винить Жданко и Званко – полыхнули веселым ярким пламенем торговые склады одного из гостей Константина, Ибн аль-Рашида. Пожар тушили все, кто оказался поблизости, и довольно-таки успешно – сгорела едва ли десятая часть товара, но араб почему-то впал в такое безутешное горе в связи с этим, что целых три дня не показывался на людях. Опасались, что он и вовсе потерял разум – все копался на пепелище, то и дело просеивая пепел и золу.
   Придя в себя, купец объявил, что хотел бы лично вознаградить всех храбрых жителей славного города, спасших его от полного разорения. Весть об этом разнеслась по всей Рязани в тот же день. Охотников до награды нашлось предостаточно, но араб был дотошен и поначалу детально выяснял, где именно был этот человек во время тушения пожара, а главное – какие вещи он помогал выносить с купеческого двора. Лишь после этого, окончательно убедившись в том, что сидящий перед ним и впрямь участвовал в тушении огня, торговец протягивал ему со скорбным видом одну крохотную резану. Затем Ибн аль-Рашид многозначительно встряхивал туго набитый мешочек, который издавал приятный мелодичный звон, и уверял, что отдаст все его содержимое – пяток гривен, причем новгородских[139] – в обмен на маленький деревянный ларец, бесследно исчезнувший во время пожара. Мол, сам по себе он не стоит и десятка кун, но дорог ему исключительно как память о единственном младшем брате, безвременно усопшем десять лет назад.
   Более того, спустя день он увеличил цену до десятка гривен. Правда, помогло это мало и ларец все равно не нашелся.
   Поначалу, когда весть об окончательно спятившем купце долетела до ушей Константина, он не придал ей никакого значения – мало ли у кого какая блажь. К тому же память о любимом брате дорогого стоит, а уж чего-чего, но денег у старейшины Хорезмского землячества предостаточно, и коли ему нравится ими сорить – пускай, авось шустрые рязанцы подметут. Однако потом до него долетели и другие вести, благодаря которым загадочное поведение араба предстало в ином свете…
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 [34] 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация