А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Око Марены" (страница 22)

   – И тебе, Константин, тоже хочется в горлатной шапке покрасоваться? – после небольшой паузы поинтересовался князь у своего тезки, выискивая сторонников новой системы оплаты.
   – Да на кой ляд она мне? – хмыкнул тот.
   – А тебе, Позвизд? – продолжил князь опрос.
   – Тебе, княже, виднее, чем своих верных наделить, а самому мне христарадничать зазорно. Отродясь таким не занимался и вперед не стану, – угрюмо отозвался тысяцкий, но тут же уклончиво добавил: – Одначе, ежели сам ее мне вручишь, приму и в ноги поклонюсь, ибо кто ж от почета когда отказывался.
   – Пелей?
   – А у меня и в этой все девки моими будут, – последовал веселый ответ.
   – Женисся, инако запоешь! – выкрикнул с места новоявленный сотник Радунец.
   «Ишь ты, – угрюмо подумал Константин. – Всего-то две недели на новой должности, а вместо того, чтобы радоваться чести, которую ему оказали, туда же».
   Выручил Пелей, ехидно поинтересовавшись у Радунца:
   – Никак голодает твоя Улита? То-то я зрел седмицу назад, яко она вся опухла от глада великаго: что вдоль, что поперек – все едино. Да и детишки тоже все как один на нее смахивают.
   – Не голодают – зря не скажу, – пытаясь перекричать смех собравшихся, не сдавался Радунец. – Но за колты, кои я ей подарил, по сей день с рязанскими златокузнецами расплатиться не могу. Это как?
   – То, что поведал Радунец, и впрямь негоже, князь, – встал со своего места недавний сотник Стоян.
   Сурово было его лицо, и от всей его кряжистой фигуры веяло холодом властной силы. Силы меча. Именно Стоян тогда, после Исад, арестовал Константина и его людей, будучи простым сотником. Именно он доставил пленных в Рязань к своему князю. Но и он же, разобравшись, в чем дело, помог бежать из осажденной Рязани княжичу Святославу вместе с Доброгневой, а узнав, что Глеб умер, первый попросил Константина принять его в дружину.
   В надежде, что Стоян поддержит князя, Константин даже решил чуть погодить с его повторной отправкой в степь, откуда он вернулся пару недель назад, дабы дать возможность присутствовать на военном совете и изречь мудрое веское слово, идущее в унисон с княжеским. Однако если первые слова тысяцкого были для Константина как нож в сердце, то потом, прислушавшись, к чему клонит старый вояка, князю оставалось только облегченно вздохнуть.
   – Я к своей женке когда приехал – плат яркий подарил, колты и прочее, да и к малым своим тож не с пустыми руками заявился. А ты, сотник, когда княжескую награду опосля битвы получил, половину гривен своих, кои при тебе были, в зернь проиграл – это как? Молчи! – гневно осадил он Радунца, попытавшегося привстать с места, дабы оправдаться. – У иного князя ты бы в гриднях полжизни проходил и токмо в старости в десятники выбился. Да и пращуры твои все за сохой хаживали, а ныне, эва, шапку горлатную ему подавай. Ишь куда себя вознес!
   – Я своим уменьем ратным на деле князю доказал, что достоин! Живота не пожалел, егда князю Ярославу прямо в очи дерзкое словцо сказывал! – выкрикнул Радунец.
   – Умение есть, верно, и отвага тож при тебе, – согласился Стоян. – Токмо к ним бы умишка поболе – тебе бы совсем другая цена была. Тебе ж, Изибор, тако поведаю: жаден ты больно. Наш княже, аки орел, парит высоко, а зрит еще дале. В его дружине ходить – само по себе почет великий, кой не каждому даден. Вот о чем помыслил бы, а тебе землицу да людишек подавай.
   – Почет… – протянул Изибор. – В один поход вышли, так вернулись, даже ни разу мечами не позвенев. Какой же тут почет? Меня опосля сынишка пытал, дабы обсказал, яко его батюшка всех ворогов лихо рубал, а я молчу – сказывать-то неча.
   Тут уж не выдержал князь.
   – А где ты ворогов встретил? – поинтересовался он для начала. – Я в том поле токмо единого и лишь вдали узрел, близ шатра Ингварева. Онуфрий ему имя. Младой княжич ворог? Да младень он еще, наветами злобными с толку сбитый. Дружина его? Она, как и моя, за князем своим шла, ибо роту ему дала, что верность блюсти будет. Ратники пешие? Так то мужики с нашей же рязанской земли, кои, княж Ингваря повеление выполняя, копья да мечи в руки взяли.
   – И полон мы брать не стали, – сокрушенно добавил Афонька-лучник, – это сколь же они по весне землицы вспахали бы?
   – И вспашут, – утвердительно кивнул Константин. – Только у себя. И хлеб на ней вырастят, но накормят им свою семью, ну а что положено, отдадут князю с церковью. И дети их с голоду не помрут, а стало быть, чрез десять – пятнадцать лет вырастут из них добрые вои, которые опять-таки в случае нужды займут место в ратном строю. Нашем ратном строю.
   – Эва, чрез десять, – иронично хмыкнул Радунец.
   – Чрез десять, – подтвердил Константин, пояснив: – На то я и князь, чтоб вдаль глядеть, хотя куда лучше, если б и вы все взоры вперед устремили, а не одним сегодняшним днем жили.
   Его так и подмывало сказать про силу, которая неизбежно, причем всего через пять лет, придет на их земли. И будет она такой страшной, что ее даже не с чем сравнить. Однако не стал, решив приберечь для более критической ситуации. К тому же пока имелась и другая опасность, которой пока с них хватит.
   – И сколько раз вам всем повторять – со смердами этими для вас одна морока и трата времени. От меня же, сами ведаете, серебряные гривны всегда без задержки к вам придут. Да не только они одни, а и все прочее, что нужно для прокорма. Получается, что для вас сплошное удобство – ни дань выколачивать со смерда не надо, ни недорода бояться на полях. Хоть засуха, хоть мороз ранний, а вам на подворье сколько положено, столько и привезут. Пусть я меньше получу, а то и вовсе ничего, но вас в обиду никогда не дам. И потом, что ж ты про недавнюю сечу ни разу не вспомянул? И рать побили, и добра сколько взяли.
   – Добра-то взяли и впрямь изрядно, – вновь поднял голос Афонька. – А все-таки из полона ты нам ни единой души не дал. Все себе охапил, ишшо раздал незнамо кому. Негоже так-то. Ажно обидно.
   – Отродясь такого не бывало, – добавил Гремислав.
   – Не бывало, так будет, – гневно отрезал князь и повернулся к Афоньке. – А что до обиды, то надо не обижаться, но призадуматься. Тогда и поймешь, что у тех, кто от меня пленных получил, тоже в нашей победе заслуга есть, причем немалая. В битве они и впрямь участия не принимали, но кто оружие ратникам изготовил? А ведь я им за последние три месяца ни единой гривны за него не уплатил. Да мало того, часть этих мечей, копий, стрел да прочего они и вовсе в подарок мне передали, потому как в отличие от некоторых куда больше понимают.
   – Дозволь, княже, и мне слово молвить, – поднялся кряжистый Эйнар. – Я издалека. И вои мои тоже издалека. Землю нашу отсюда, как ни вглядывайся в даль, все одно не узреть. Но с лета минувшего твое княжество нашей отчиной стало. И ратиться мы вышли не потому, что ты нам зерно дал, шкуры, скот, помог дома построить. Мы вышли свой отчий дом защищать. А еще позовешь – еще пойдем и наград за оное не попросим. Так это мы, недавние пришлые, а вы же здесь давно живете, и земля эта с самого рождения ваша. Думаю, что честный вой о плате за защиту отчей земли говорить устыдился бы.
   Он сел, раскрасневшийся, непривычный к длительным речам, и тут же поднялся отец Николай.
   – В Писании сказано, – начал он негромко, – что никто не может служить двум господам – богу и Мамоне[100], кой есть жадность и корысть, ибо разные они, яко свет и тьма. Или одного человек будет ненавидеть, а другого любить, или одному станет усердствовать, а о другом не радеть. И ежели одному поклонишься, то другого надобно отринуть. Выбирать же – дело совести каждого. Один господа выбрал и жизнь за отчий дом готов положить. Другой – Мамону. Тогда ему и вовсе негоже воем становиться.
   Священник обвел строгим взглядом всех присутствующих, задержав его на негодующей четверке. Афонька опустил голову, Изибор смущенно кашлянул и отвернулся, якобы потянувшись к ковшу братины, чтобы налить себе меду, Радунец принялся усиленно сморкаться, скрыв лицо под платом. Лишь Гремислав сидел как ни в чем не бывало. Более того, всем своим видом он пытался показать, что его этими проповедями не проймешь, и устремленный на него пытливый взгляд отца Николая сотника ничуть не смутил.
   – Мыслилось мне, вы за отчий край вышли с ворогом биться, да промашку дал – оказывается, за холопами с землицей вы на поле брани пришли, – продолжил отец Николай. – Что ж, все мы люди, потому в сей ошибке особой беды я не зрю. И мнится мне, что того, кто допрежь всего о холопах мыслит, князь наш отпустит из дружины своей, да еще серебра в придачу даст. Иди, добрый человек, в гости торговые али еще куда, и ни к чему тебе быть причастным к нашим делам богоугодным. Верно ли я сказываю? Отпустишь ли? – обратился священник к Константину. – Не станешь карать слабодушного?
   – Верно, – кивнул князь. – Слово мое твердо. В том я хоть ныне при всех готов роту на мече дать. И отпущу, и обиды держать не буду, да еще и гривенок отмерю. Коль тысяцкий уходит – поболе, коль сотник – помене, но пустым от себя не отпущу ни одного дружинника. Правда, вернуться уже не выйдет – для таких… бегунков обратно путь закрыт.
   Тишина, наступившая после этих слов, была какая-то настороженная, и у Константина появились серьезные опасения, что кое-кто из собравшихся здесь уже прикидывает – что выгоднее. Он огляделся по сторонам и наткнулся на пристальный взгляд Вячеслава, верховного воеводы всего рязанского войска.
   Фактически он был им давно, но официально стал им только после битвы под Коломной, на веселом пиру, когда Ратьша под одобрительный гул присутствующих вручил ему свой пернач[101] «на веки вечные». При этом старик строго наказал Вячеславу:
   – Воочию узрел я, сколь высоко ты с князем сумел поднять славу рязанских ратей, потому он твой по праву. Верю, что и впредь ты не токмо не дозволишь ей пасть оземь, но еще и приумножишь их величие.
   Теперь Вячеслав сочувственно смотрел на Константина, но не как на князя, а как на своего товарища, который попал в затруднительное положение и надо его срочно выручать. Затем он глубоко вздохнул и отчаянно тряхнул головой. Весело улыбнувшись и задорно подмигнув князю, он встал и в мгновение ока преобразился, став уже не властным воеводой, который совсем недавно, в сентябре, до седьмого пота гонял всю дружину, включая будущих учителей пеших ратников, а прежним бесшабашным Славкой, никогда не унывающим и всегда умеющим найти выход.
   – А я вот что скажу. – Он окинул всех суровым взором, как и надлежало смотреть набольшему верховному воеводе Рязанского княжества, и громко, торжественно воззвал: – Други мои! Соратники славные! – И, еще раз внимательно оглядев всех, проникновенно продолжил: – Вспомните, что допрежь пеших ратников вам и самим многое постигать довелось. Ну-ка, поведайте мне, хорошо ли я вас учил?
   Нестройный, но одобрительный гул голосов тут же засвидетельствовал, что все довольны.
   – Не забижал ли? – выждав, пока все утихнут, поинтересовался Вячеслав.
   И вновь почти каждый заверил его в том, что все было замечательно.
   – Но это лишь одна моя заслуга, – заявил воевода и, подняв вверх левую руку, неторопливо загнул один палец. – Думаю, князь не даст соврать, что всех их, ежели посчитать, у меня куда больше. В том, что вои наши незамеченными обошли Ингваря, – тоже моя, – продолжал он перечень. – И что именно там, где нам нужно было, мы его окружили, снова я постарался. А кто всего с двумя сотнями Переяславль Рязанский взял? И здесь я молодец. А кто под Коломной рвы всех заставил копать, хотя ты, Радунец, как мне помнится, изрядно против того ворчал? Вновь я. – И Вячеслав, торжествующе потрясая сжатым кулаком, осведомился: – Так что, гожусь я для вас, как пример для подражания?
   Вновь загудели, причем каждый норовил не просто высказаться, что годится, но и объяснить почему.
   – Благодарствую на добром слове, народ честной, – слегка склонил голову Вячеслав и, выпрямившись, продолжил: – Тогда вопрошу я славного тысяцкого Изибора: кто большей награды заслуживает от князя, я или он?
   – Да кто ж спорит, – развел руками тот. – Знамо, ты. Ибо набольший ты у нас, и все мы под тобой ходим, а выше токмо един князь Константин.
   – Хорошо, – важно кивнул Вячеслав. – Стало быть, кому первому надлежит награду просить у князя Константина?
   – Тебе, тебе, – раздалось со всех сторон.
   – Все согласны? – поинтересовался воевода.
   – Тут перечить не в чем. Справедливо ты все сказываешь, – ответил за всех Изибор.
   – Ну а раз так, то ждите, когда я первым к князю за своей наградой подойду, а уж после того, как он мне даст все, что я у него попрошу, тогда лишь ваш черед и настанет. А пока я не подошел и не попросил – и вам соваться нечего, ибо аз есмь пример для подражания, как вы все подтвердили, а потому более, чем я, вам, стало быть, просить у князя не след.
   – То исть ето как? – не понял Радунец.
   – А так, – пояснил ухмыльнувшийся Стоян. – Пока наш Вячеслав-воевода молчит, то и тебе язык придержать потребно.
   – А ты когда ж свое слово князю обскажешь? Можа, прямо чичас, а мы обождем, – предложил Афонька-лучник.
   – Ишь ты какой прыткий, – хмыкнул Славка и пожаловался: – Продешевить боюсь. Ну как попрошу, да мало. Так что лучше еще подумаю. Как следует.
   – И сколь же ты мыслить будешь? – буркнул все уже понявший Гремислав.
   – Тут торопиться не надо, да, торопиться не надо, – зачастил Славка, пародируя незадачливого жениха из «Кавказской пленницы». – Важно попросить большую награду, очень большую. Важно не ошибиться. Торопиться не надо, а потому думать я буду долго, очень долго. – И, сменив тон, медленно и внятно, чуть ли не по слогам произнес: – А пока я молчу, то и всем остальным, как верно заметил Стоян, тоже надо помалкивать.
   Последнее слово прозвучало особенно жестко. Это была рекомендация, явно напоминающая приказ, который, как известно, обсуждению не подлежит…
   – И еще одно, – счел нужным дополнить друга Константин. – Это только дурни делят шкуру одного убитого медведя, в то время как в кустах засели еще трое живых. Ныне вам о другом думать надо – Ярослав-то ушел, а прочих Всеволодовичей мы в Ростов на санях в домовинах отправили. И мне доподлинно ведомо, что ныне плач стоит по всей владимиро-суздальской земле, а как люди закончат отпевать павших в битве князей, так станут сызнова на Рязань собираться.
   – И как скоро? – насторожился Позвизд.
   – Уже объявлено, что первым делом надлежит всех троих отпеть как должно, а вот сразу после сороковин…
   Договаривать Константин не стал – пусть сами считают. Первым закончил загибать пальцы Пелей, о чем во всеуслышание сообщил остальным:
   – В лютень[102] они приходятся, на шестнадцатый день.
   – Вот и считайте, – пожал плечами Константин. – Конечно, сбор пешцев – дело долгое, но на сей раз оно будет куда быстрее, поскольку все о нем знают заранее. Думается, выступят они либо сразу после сороковин, либо самое большее через седмицу…
   – Это сколь же они на сей раз людишек выставят? – растерянно спросил Афонька у сидящего по соседству Радунца. – Как под Коломной али помене?
   – Конечно, помене, – бодро ответил Радунец. – Чай, из тех, что были, кажный десятый в землице сырой лежит.
   – А кажный третий в нетях у нас, – веско добавил Изибор.
   – Ну тогда и ентих побьем, – подвел итог Афонька, но, глянув на князя, осекся.
   Константин невесело усмехнулся:
   – Ишь какие шустрые. А того не сочли, что ни владимирцев, ни суздальцев, ни ярославцев, ни костромичей под Коломной вовсе не было. Да что я перечисляю – считай, никого ни из заволжских земель, ни из прочих владений Константина Владимировича и его брата Юрия. Зато сейчас… Опять же и дружины их целым-целехоньки.
   – Тяжко будет сдюжить, – почесал в затылке Стоян.
   – А сдюжить надо, – вздохнул Константин. – Поэтому предлагаю всем, вместо того чтоб о землях да холопах мечтать, подумать, как нам с ними лучше управиться. Ныне уже поздно, так что помыслите и, коль что надумаете, верховному воеводе обо всем поведайте. – И он устало махнул рукой, давая понять, что можно расходиться.
   Светлица опустела быстро, и вскоре из всех участников совещания остался лишь Вячеслав, который не спешил подниматься со своего места…
* * *
   Одначе те вои, кои в голове дружины стояша и раны несчетна получаша во славу княжую, тако же бысть в обиде на Константина и тако оному князю рекли: «Должон княже землю, угодия прочии и людишек давати нам, ибо коли сего не буде и княже над землицей онай буде сидети аки скряга над калитой, то некому буде опосля за князя оного воевати». Но Константине-княже мудрым словесам не вняша и дружину свою в гладе и хладе держаша злобна, аки смердав чумазых, и бысть потому пря и замятня изрядна в становище воев ево…
...
Из Суздальско-Филаретовской летописи 1236 г.Издание Российской академии наук, Рязань, 1817 г.
* * *
   И бысть по всей земле резанскай молитвы жаркия о здравии князя Константина, ибо един князь володел ратарями, смердами и прочими людишками тягловыми и в обиду их не даваша никому и сам защищаша. И рече люд простой: «Земля плод дает обилия, древеса – овощ; а ты нам, княже, богатство и славу. Вси бо притекают к тебе и обретают от печали избавление; сироты, худые, от богатых потопляеми, аки к заступнику божиему к тебе прибегают».
...
Из Владимиро-Пименовской летописи 1256 г.Издание Российской академии наук, Рязань, 1760 г.
* * *
   Трудно судить о том, что побудило князя Константина полностью отказаться от боярской прослойки и попытаться обойтись вовсе без нее, оставив лишь боярские звания и почти целиком лишив их всяческих привилегий. Подлинных бояр того времени у Константина и впрямь можно пересчитать по пальцам – Ратьша, который в скором времени скончается, а также Хвощ да Коловрат, да и то в отношении последних не до конца ясно – владели они землями и крестьянами или имели, как и остальные, лишь боярское звание. Ясно одно – процесс этот был нелегким, достаточно болезненным, и недаром одна из летописей смутно намекает на некие раздоры. Однако самодержавие, к которому стремился этот умный и дальновидный князь, неумолимо диктовало свои суровые требования, и Константин неуклонно их выполнял.
   Что же касается прозвищ, то их князь получил от современников немало, но о безмерной благодарности народа наиболее красноречиво говорит, пожалуй, то, которое неоднократно встречается в летописях – Божий Заступник. Более высокого звания вряд ли кто удостаивался на протяжении всей истории, причем не только в нашей стране. Практически везде имелся хоть один король, царь или император, прозванный Великим: во Франции Карл I, в Польше – Казимир III, в Германской империи – Фридрих II, на Руси – князь Мстислав[103] и т. д. Государей, вводивших в своих странах христианство или просто щедро наделяющих ее землями, крестьянами и прочими богатствами, благодарная церковь после смерти и вовсе объявляла святыми и даже равноапостольными. Таковы Константин I в Византийской империи, Олаф в Норвегии или Владимир на Руси. Звание же Константина Рязанского уникально, ибо так нарекла его не церковь, которая не имеет к этому прозвищу ни малейшего отношения, но благодарный народ.
...
Албул О. А. Наиболее полная история российской государственности, т. 2, стр. 137. Рязань, 1830 г.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 [22] 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация