А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Властелин видений" (страница 8)

   Глава третья
   В «куще»

   1

   С тех пор, как Хлопуша стал членом общины, жизнь его переменилась.
   Никто здесь не дразнил его увальнем и никто не помыкал им. Хлопуша делал то же, что и другие. Колол дрова, топил печи, убирал двор, носил воду. Однако вся эта работа была ему не в тягость. Каждое его действие – мел ли он землю метлой или выносил помои к вонючему оврагу – было будто бы освещено теплым, мягким светом, который струился от белой фигуры Пастыря.
   Это не значит, что белый чародей всегда был рядом. Наоборот, появлялся он в «уграйской куще» крайне редко. Раз в день, а то и в два. Все остальное время Пастырь посвящал проповедям. И результаты этой работы были налицо. С каждым днем община Пастыря разрасталась, включая все новых и новых общинников.
   Поначалу Хлопуше было в диковинку видеть, как богатые купцы, которые прежде проезжали по улицам на своих расписных телегах, в упор не замечая Хлопушу и прочих дрянных людишек, теперь трудились рядом с Хлопушей рука об руку.
   Изредка, впрочем, в их взглядах проскальзывало презрение, но они тут же прогоняли его и улыбались Хлопуше и прочим простолюдинам так широко, что Хлопуша всерьез опасался, как бы у них не полопались рты.
   Отлично бы жилось Хлопуше в «уграйских кущах», но вот беда – Пастырь учил, что богобоязненный христианин должен довольствоваться малым и питаться, как божья птичка. И если кого другого ломоть хлеба, обмазанный маслом, мог насытить на полдня, то Хлопуша проглатывал этот ломоть, даже не почувствовав на языке тяжести, будто глотал кусок воздуха. И такой же воздух полоскался в брюхе у Хлопуши с утра до вечера, и с вечера до утра.
   Хлопуша честно старался не думать о естве и нарочно занимал себя тяжелой работой. Но даже когда он перепиливал в одиночку бревна тупой пилой, мысли его все равно крутились вокруг еды.
   «Парная говядина, запеченная в глине, очень хороша с красным вином. Но вино к ней надобно брать только таврийское, оно слаще гофских вин и при этом хорошо треплет язык… Вот леший! Опять я о жратве да вине! Это все Сатана! Да-да, это он, нечисть козлоногая! Кружит мне голову запахом жареного мяса, хотя никакого мяса поблизости нет! Заклинаю тебя Отцом, Сыном и Святым Духом – поди от меня прочь, рогатая тварь!»
   – Тише! – недовольно проговорил кто-то. – Ты чего это размахался пилой, брате? Чуть башку мне не отхватил!
   Хлопуша выпрямился и взглянул на рослого, лысого общинника, одного из помощников Пастыря.
   – Прости, Гвидон, – виновато произнес он. – Замечтался я чего-то.
   – Вот как? – Гвидон, который был в отсутствие Пастыря «смотрящим», усмехнулся: – И о чем же ты мечтал, брате?
   – О том, как предстану пред лицем Господа нашего, покаюсь во всем, что совершил непотребного и грязного, и оболью слезами плащаницу его, – ответил Хлопуша, потея от собственного вранья.
   Гвидон пристально вгляделся в пухлое лицо Хлопуши и сказал:
   – Отрадны мечты твои, брате. Но стоит ли дожидаться кончины, чтобы открыть кому-то свою душу? Поговори со мной. Поведай о том, какие греховные мысли гложут твое сердце?
   Тогда Хлопуша облизнул губы и ответил:
   – Я, Гвидон, хочу тебе все рассказать. Но стыжуся.
   – Вот как? И чего же ты стыдишься, брате?
   – Стыжуся я, Гвидон, своей слабости. Что бы я ни делал, об чем бы ни думал, но я все время хочу жрать.
   Лицо Гвидона расправилось.
   – Вот оно что. – «Смотрящий» улыбнулся. – Сие грех, но грех небольшой. Хочешь, я расскажу об этом Пастырю, и он поможет тебе?
   В глазах Хлопуши мелькнул испуг, он мотнул головой и поспешно возразил:
   – Не нужно.
   – Отчего же?
   – Пастырь – воин Божий. Он может поймать за хвост самого Сатану и притащить его сюда, чтобы я посмотрел, с какой страхолюдиной мне придется иметь дело, ежели я не перестану думать о жратве.
   Гвидон засмеялся, отчего безбородое и безбровое лицо его не стало добрее, как это бывает у обычных людей, но еще опаснее.
   – Верно говоришь! Не стану я рассказывать о твоей беде Пастырю. Но сможешь ли ты сам одолеть греховные мысли?
   – Смогу, – буркнул Хлопуша.
   Несколько мгновений Гвидон молчал, разглядывая Хлопушу, потом сказал:
   – Я тебе верю, брате. Продолжай пилить.
   Хлопнув верзилу ладонью по плечу, «смотрящий» двинулся дальше, поглядывая по сторонам и отдавая общинникам короткие указы, коим все подчинялись беспрекословно.
   Еще два часа Хлопуша пилил бревна, обливаясь потом. Потом сел передохнуть и попить воды. Напившись, он задрал рубаху и взял двумя пальцами складку на животе. Оценивающе помял ее между пальцами, вздохнул и удрученно проговорил:
   – Еще пара седьмиц, и от меня останется один скелет.
   Выпустив из пальцев складку, Хлопуша перевел взгляд на огромное деревянное распятие, только на этот раз вместо изможденного Христова тела ему почудился распятый на широкой сковороде жареный цыпленок.
   Рядом с Хлопушей кто-то остановился. Верзила поднял на него взгляд и спросил дрогнувшим голосом:
   – Ты бес?
   – Ты что, Хлопуша, с дуба рухнул? Это ж я, Уголек.
   – Уголек? А я тебя не узнал. Привиделось с голодухи-то…
   Общинник Уголек, парень еще не старый и добрый, засмеялся, достал что-то из-за пазухи и протянул Хлопуше.
   – На-ка вот, держи.
   – Чего это?
   – Хлеб.
   Хлопуша вперил в кусок хлеба голодный взгляд и через силу проговорил:
   – Зачем это? Не надо. Это ж твой.
   – Я уже наелся. Да я и вовсе без еды могу. А ты мужик здоровый, тебе без хлеба никак.
   – Ну, не знаю… – продолжал колебаться Хлопуша. – Хорошо ли это?
   – Да бери уже, чучело! – весело воскликнул Уголек. – В другой раз не предложу.
   Хлопуша взял хлеб и быстро запихнул его в рот. Потом прислонился спиной к стене сруба, улыбнулся и блаженно выдохнул:
   – Вот оно щастье-то… Не понимаю я, Уголек, как можно строить царство Божье на голодное брюхо? Даже Господь осыпал своих чад небесной манной и делил меж них рыбу, которой не было конца.
   – Господь так же сказал, что мы должны быть умеренны в еде, – заметил Уголек.
   – А может, он сказал это, не подумавши? Нет, я не спорю, но… – Хлопуша не докончил фразу, ему вдруг стало стыдно, что он забрал последний кусок хлеба у тощего Уголька. Он хотел сказать Угольку что-нибудь хорошее, но сразу ничего в голову не пришло, а пока Хлопуша думал, Уголек уже куда-то ушел.
   Тогда Хлопуша вздохнул и закрыл глаза, намереваясь чуток подремать. Когда Хлопуше становилось особенно тяжело жить, он предпочитал спать.
   Сон пришел почти сразу. Приснились Хлопуше жареные цыплята. Они порхали вокруг него, как бабочки, махая своими куцыми крылышками, и говорили ему звонкими, веселыми голосками:
   – Съешь нас! Съешь нас! Съешь!
   Но Хлопуша не мог гоняться за бабочками, потому что он был так толст, что не видел из-за пуза собственных ног. Тогда он просто раскрыл рот, и цыплята ринулись туда наперегонки, смеясь и расталкивая друг друга ароматными, обжаристыми до хрустящей корочки крылышками.
   Когда Хлопуша проснулся, солнце уже перевалило через полдень. Рядом кто-то разговаривал. Хлопуша повернул взлохмаченную голову и увидел в пяти шагах от себя «смотрящего» Гвидона и парня Уголька.
   – Гвидон, – спросил Уголек, – где Пастырь?
   – Отлучился по своим делам, – ответил Гвидон. – А ты почему спрашиваешь? На что тебе Пастырь?
   – Соскучился. Когда вижу его – мне легко и просто. А когда его нет, тоскую.
   – Это потому, что ты мало молишься, Уголек. Молись больше, и все будет хорошо. Мы – избранники Божьи. Впереди у нас битва, и мы должны быть готовы к ней. Иди, занимайся своим делом.
   Однако Уголек не двинулся с места. Несколько секунд он просто стоял, набычившись, потом сухим, трескучим голосом промолвил:
   – Я больше не хочу никому подчиняться, Гвидон. И не хочу следовать за Пастырем. Боги моих отцов были добрее ко мне, чем Пастырь и его плачущий, распятый бог.
   Лицо Гвидона вытянулось от изумления.
   – Понимаешь ли ты, о чем говоришь, проклятый язычник? – гневно воскликнул он.
   Уголек побагровел от волнения и раскрыл было рот, чтобы что-то ответить, да не успел. Воздух перед ним вдруг задрожал и стал стремительно сгущаться. Уголек вытаращил глаза и попятился – и правильно сделал, потому что на том месте, где он только что стоял, появился откуда ни возьмись сам белый чародей.
   Появление Пастыря не осталось незамеченным общиной. Народ вокруг загалдел и стал стекаться со всего огромного подворья. Люди глядели на Пастыря с восторгом, страхом и почитанием.
   Сам же он огляделся приветливым, добрым взглядом, кивнул одному, улыбнулся второму, подмигнул третьему, а затем повернулся к Гвидону и спросил:
   – Об чем спорите, дети мои?
   Лысый Гвидон опустил руки по швам и доложил:
   – Этот парень, что зовется Угольком, только что сказал, что боги его отцов добрее Иисуса.
   Пастырь посмотрел на Уголька. Тот стушевался под пристальным взглядом чародея, ссутулился и слегка покраснел.
   – Ты правда это сказал? – уточнил Пастырь.
   – Правда, – тихо ответил Уголек. – Я больше не хочу быть в твоей общине, Пастырь. Отпусти меня домой.
   – Домой? – Чародей прищурил светлые глаза. – Но где он, твой дом?
   Уголек хотел ответить, но тут вдруг Пастырь гаркнул:
   – Геенна огненная – вот твой дом!
   Этот внезапный окрик был столь страшен, что общинники, окружившие Пастыря, Гвидона и Уголька, побледнели от страха и едва не бросились врассыпную.
   – Безбожник! – яростно проговорил Пастырь. – Как смел ты упрекать Господа?
   Уголек испуганно сжался, но не пошел на попятную, а упрямо заявил:
   – Это не мой бог. – Затем облизнул губы, поднял на Пастыря взгляд и севшим от волнения голосом добавил: – Да и бог ли он вообще?
   Несколько секунд белый чародей молчал, пристально разглядывая Уголька, затем сжал кулаки и резко изрек:
   – Я – воин Господа, его апостол! И я не позволю тебе разверзать твои поганые уста для поганых речей!
   Пастырь устремил на Уголька сверкающий гневом взор и простер над его головой руку. Толпа общинников ахнула и попятилась при виде того, что стало происходить с богохульником Угольком.
   Губы парня плотно сомкнулись и стали срастаться. Уголек силился открыть рот, но губы его, будто склеенные рыбьим клеем, смыкались снова. Прошло еще несколько мгновений, и рот парня исчез вовсе, а вместо него образовалось гладкое место.
   Уголек стал царапать ногтями кожу там, где только что был рот. Глаза его наполнились ужасом и отчаянием.
   – Смири гордыню и подчинись мне! – властно пророкотал белый чародей.
   Уголек замычал и замотал головой, с ужасом и ненавистью глядя на Пастыря. Тот сдвинул светлые брови и произнес с упреком и горечью:
   – Я не вижу в твоих глазах ни раскаяния, ни смирения. Они смотрят и не видят. На что они тебе, грешник? Именем Божьим приказываю – сомкнитесь, недостойные очи!
   По толпе общинников пробежал ропот ужаса, когда они увидели, что глаза Уголька затянулись тонкой прозрачной кожицей, а затем исчезли вовсе. Теперь на страшном, гладком лице парня торчал только нос.
   Бедный Уголек, мыча от ужаса, стал метаться по двору, в кровь раздирая себе ногтями кожу на лице. Добежав до распятия, он стукнулся головой об перекрестье, отшатнулся, попятился, споткнулся об дрова и рухнул в жертвенный костер.
   Одежа вспыхнула на Угольке, как сухая солома. Парень выкатился из костра и, объятый пламенем, махая руками, как подбитая птица, стал кататься по земле.
   – Да сгорит твоя адская душа на сем костре тщеславия, неблагодарности и гордыни, еретик! – пророкотал Пастырь и опустил свою белую длань.
   Уголек перестал метаться и замер. Пламя стремительно пожирало его туловище, руки, ноги и голову, превращая их в обугленные головни. А Пастырь повернулся к общинникам, распахнул им навстречу руки, будто обнимая их, и громко возвестил:
   – Вы – избранные! Свидетели бытия моего на лице земли сей! Какие еще чудеса нужны вам, чтобы уверовали в меня?
   Общинники пристыженно молчали.
   – Я указал вам пусть к спасению! – с упреком продолжил Пастырь. – Я взял вас к себе и пригрел к душе своей, как кровных детей! Отчего вы платите мне за любовь черной злобою?
   Общинники потупили головы. Глаза их были полны ужаса и стыда. Пастырь посмотрел на них, прищурив светлые глаза, и вдруг улыбнулся.
   – Подойдите ко мне, братие! – позвал он. – Я не держу на вас зла!
   Общинники, ободренные словами своего вождя, воспряли духом и двинулись к белому чародею. Пастырь, глядя на них, заплакал.
   – Все, что я делаю для вас, я делаю из любви к вам, – сказал он, и голос его тронул сердца всех присутствующих, как если бы с ними говорил сам Иисус.
   – Отче! – крикнул кто-то. – Слезы твои язвят и обжигают нас!
   – Смилуйся над нами, учитель! – вторил ему другой.
   – Будь нам добрым Пастырем! – умолял третий.
   – Хорошо. – Чародей улыбнулся им светлой улыбкой, в которой было так много доброты и любви, что даже у самого черствого и злого человека сжалось бы сердце. – Я буду вам добрым пастырем.
   Смахнув с глаз слезы, он указал пальцем на обугленное тело Уголька и распорядился:
   – Уберите отсюда это. Унесите и бросьте в овраг.
   Благословив передний ряд общинников прикосновением длани, Пастырь повернулся и неторопливо пошел к воротам. Толпа покорно расступалась перед чародеем, а следом за ним шествовали трое его ближайших помощников, молчаливые, бесстрастные, с безжалостными глазами профессиональных ратников или убийц.
* * *
   Хлопуша был потрясен чудесами, которые явил Пастырь, не меньше других. Но еще больше он был потрясен гибелью Уголька, обгоревшее тело которого уже унесли со двора.
   Странным образом страх, голод и сожаление перемешались в его душе и выдали на выходе совершенно чудовищный симбиоз. Хлопуша смотрел на огромное деревянное распятие, стоящее посреди двора, и готов был пролить слезы умиления, но тут вдруг вместо креста перед глазами его вставал огромный железный противень с жареной курицей, покрытой ароматной хрустящей корочкой.
   Желудок Хлопуши скручивало от голода, но тут же он видел, что у курицы, прибитой к кресту, лицо Уголька. И тогда к его горлу подкатывала тошнота.
   Тогда Хлопуша стискивал зубы и начинал молиться:
   – Отче наш, иже еси на небеси… Да святится имя Твое…
   И вдруг он с ужасом и изумлением замечал, что мерзкие, богопротивные уста его бормочут совсем другое.
   – …колбаса с салом хороша в любом виде… а поросенка, прежде чем положить на сковороду и сунуть в печь, лучше бы опустить на полдня в чан с кислым вином, а после – обмазать жирными сливками…
   Хлопуша замолчал и испуганно огляделся – не услышал ли кто его голодной блажи. Но общинники были заняты своими делами.
   «Вы – избранные! – прозвучал в голове у Хлопуши громоподобный голос Пастыря. – Свидетели бытия моего на лице земли сей! Какие еще чудеса нужны вам, чтобы уверовать в меня?»
   По толстым щекам Хлопуши потекли слезы.
   – Недостоин, Господи… – забормотал он. – Недостоин предстать пред лицем твоим, ибо грешен и погряз во грехах своих безвылазно. Но прошу тебя, Отче, смилуйся надо мной… Ибо если обману тебя, то пусть покарает меня вываренный в молоке и обжаренный на вертеле гусь, чьи потроха украсят собой капустную похлебку и придадут ей жирность и мясной привкус…
   Хлопуша выкатил глаза и с размаху хлопнул себя по рту широкой ладонью. Опять!
   Устав бороться с собой, верзила уселся на бревно и горестно вздохнул:
   – Тяжелы грехи мои, Отче. Но, леший меня подери, как же пуст мой живот и как же мне хочется жрать! Появись сейчас предо мной дьявол, кажется, сожрал бы и его!
   Хлопуша вздохнул, поднялся с бревна и, опустив покатые медвежьи плечи, двинулся к своей деревянной будке, служившей ему кельей. Там, на гвозде, вбитом в стену, его ждала плеть с оплетенным в железо охвостком.
   Хлопуша назначил себе наказание сам – десять ударов плетью. Однако страха в его душе не было, и о предстоящем истязании Хлопуша думал почти с радостью. Плеть – штука неприятная, но кожа у него толстая – это раз, а боль поможет ему хотя бы на время позабыть о пустом брюхе – это два.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 [8] 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация