А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "История Крестовых походов" (страница 1)

   Екатерина Монусова
   История Крестовых походов

   Вступление

   Когда итальянский юноша Лука Ди Мауро поступил учиться в высшую школу в Пизе, он сполна узнал, что такое дедовщина. Всю ночь старшекурсники крутили для «новобранцев» эйзенштейновского «Александра Невского», при малейшей попытке заснуть направляя в глаза луч фонарика. Потом был устроен экзамен «с пристрастием», на котором измученных зрителей гоняли по всем деталям картины. А в довершение был выбран тот несчастный, кому предстояло выучить наизусть монолог героического князя и рассказать его без единой запинки. И вот, в очередной раз, дойдя до слов «Киев, Владимир, Рязань», он вместо «Рязань» неожиданно даже для самого себя произнес «Рио-Бланка». В тот момент его были готовы побить не только «старички», но и свои – ведь из-за этой роковой ошибки им предстояло просмотреть советский киношедевр с самого начала…
   Откуда пошла эта странная традиция, Лука не знает. Термин «дедовщина» вполне итальянского происхождения – в этом языке он звучит как «il nonnismo» – от слова «nonno», дед. Говорят, он появился в те далекие времена, когда будущих рыцарей их старшие товарищи подвергали всевозможным испытаниям – дабы подготовить к тяготам будущей походной жизни. Жизнь крестоносцев и впрямь была нелегкой. «Учебные странствия юной Европы на Восток» унесли жизни десятков тысяч паломников в латах, которые, как писал немецкий хронист Эккехард из Ауры, «отказываясь от собственного имущества, с жадностью устремлялись к чужому». Впрочем, такой взгляд на Крестовые походы был скорее свойствен советским историкам. Когда речь заходит о походах в Святую землю, скорее придет на ум Булат Шалвович Окуджава: «В Иерусалиме небо близко…»
   Надо сказать, что жители Средневековья так и считали. Земной Иерусалим был, по их представлениям, самым высоким местом, ибо располагался ближе всего к Иерусалиму Небесному, более известному нам как Царствие Небесное. Умерший здесь быстрее попадет в рай, а тот, кому суждено выжить, навек исполнится божественной благодати. С этой мыслью в сердце сюда плыли, скакали, шли, а порой и ползли те, кого мы не без оснований называем Христовым воинством – перефразируя Маяковского, «с Иисусом в башке и с хоругвью в руке». Разумеется, хоругви не были их единственным оружием – вот почему ученые до сих пор спорят, чем являлись походы западноевропейцев на Восток: воплощением кровавого разгула или духовной миссией. Французский исследователь Пьер Виймар утверждает, что они «представляют собой одно из самых головокружительных и привлекательных авантюр мировой истории и средневековой истории в частности».
   Впрочем, большинство рыцарей понятия не имели о том, что они шли именно в крестовый поход. Это выражение встречается в современных им источниках всего один раз – на исходе XIII века. Тогда говорили «странствовать по стезе Господней», «отправиться в Святую Землю» или попросту «принять крест». Их крест – пять золотых крестов на серебряном фоне, знаменитый герб Готфруа Бульонского, освободителя Иерусалима. «Церковь, – напишет позже Томазо Кампанелла, – родилась в Иерусалиме и обратно в Иерусалим возвратится, обогнув весь мир».
   Соотечественник моего юного друга Луки уже в XVI веке разрабатывал план нового крестового похода – но, как и прочим его утопическим идеям, этому плану не суждено было сбыться. И доблестные крестоносцы, перепахав пески Палестины, прошагав через всю Европу и испробовав на себе крепость льда Чудского озера, канули в Лету. А их крест по-прежнему называют иерусалимским: большой обозначает Христа, четыре маленьких – четырех евангелистов, несущих его учение в четыре стороны света. Пять крестов вместе – раны Спасителя. Он получил их в том самом месте, где Земля встречается с Небом, – а значит, именно сюда и лежит наш путь, который с легкой руки историков мы привычно зовем Крестовыми походами…

   «…И город стал для них гробницей…»
   Крестовый поход бедноты
   Апрель—октябрь 1096

   Клермонский набат

...
   …То был «не холм, не бугор, не горка – а огромная гора, необыкновенная по высоте и толщине, курган из костей. Позднее люди… воздвигли стену в виде города и вперемешку с камнями, как щебень, заложили в нее кости убитых, и город стал для них гробницей. Он стоит до сих пор, окруженный стеной из камней, смешанных с костями…».
   Нежные пальцы, осененные золотыми перстнями самой изящной работы, отложили перо. Окончена еще одна глава «Алексиады» – длинной летописи славных деяний и горьких поражений Алексея Комнина, императора византийского. День за днем затейливое кружево слов плела его родная дочь с красивым именем Анна, что означает «благодать». Она и сама была хороша собой – алые губы, огромные сияющие глаза, роскошные волосы, фигура, подобная кифаре… Но в миловидном девичьем обличье читались мужественные черты ее отца. Немало лет минуло с тех пор, как в начале декабря 1083 года император, отвоевав у норманнов крепость Касторию, вернулся в Константинополь. Он застал жену в родовых муках – и вскоре, «ранним утром в субботу у императорской четы родилась девочка, как говорят, очень похожая на отца»… Так о своем рождении напишет она сама. А еще о том, как в колыбели была обручена со своим дальним родственником Константином Дукой – сыном императора Михаила VII и Марии Аланской. Согласно византийскому обычаю, девочка воспитывалась в доме матери жениха и готовилась стать императрицей (Константин был усыновлен Алексеем и после его смерти должен был сесть на престол). Однако нежданно-негаданно у императора появился собственный сын Иоанн – а отринутый Константин вскоре умер…
   Так Анна на всю жизнь и останется византийской принцессой. Нет, участь старой девы ей не была суждена. И хотя в прологе собственного завещания она напишет, что, мол, всегда стремилась к непорочной жизни, и что ее брак с Никифором Вриеннием был заключен лишь в угоду родителям – судя по всему, это супружество оказалось вполне счастливым. Столь же удачно сложилась и ее писательская судьба. Хроники Анны сколь точны с исторической точки зрения, столь и поэтичны – хотя увлечения дочери поэзией не одобряли ни император, ни императрица. Философия, риторика – иное дело! А чему могут научить неопытную душу произведения античных поэтов, описывавших «пылающих страстью богов, обесчещенных девушек, похищенных юношей»?.. Подобная поэзия «опасна для мужчин и зловредна для женщин и девушек», как писал видный византийский вельможа Лев Торник. И Анна, тайно бравшая уроки поэзии у дворцового евнуха, лишь сделавшись замужней дамой, продолжила свои занятия – уже в открытую. Однако из-под ее пера выходили отнюдь не полные романтических вздохов любовные сюжеты. Похоже, ее главной любовью стал могущественный правитель Византии. Виртуально следуя за отцом буквально по пятам, Анна создала столь полную летопись своего времени, что превзойти ее не сумел ни один из живших тогда хронистов.
   Разумеется, она не смогла обойти своим вниманием и такое важнейшее событие средневековой истории, как Первый крестовый поход. О нем подробно повествуют Х и XI книги «Алексиады». Ничего удивительного здесь нет – не кто иной, как царственный родитель Анны, заложил «краеугольный камень» в почти двухвековую историю крестоносцев на Востоке. Это он в 1095 году, не в силах более противостоять в одиночку ордам турок-сельджуков, обратился за помощью к римскому папе. Урбан II, встревоженный судьбой детей Христовых, созвал во французском Клермоне церковный собор, на который собрались 200 епископов, 14 архиепископов и 400 аббатов. Это внушительное собрание церковных иерархов постановило «ради освобождения Гроба Господня в Иерусалиме», пять веков томившегося под игом неверных, организовать экспедицию. Папа произнес знаменитую речь, которой по традиции историки предваряют рассказ о Крестовых походах. Она прозвучала под открытым небом, на площади Шан-Эрм (ныне она зовется Шампе), поскольку гигантскую толпу не вместила бы ни одна церковь. Речь его святейшества дошла до нас в трудах многих хронистов – но лишь один из них, Фульк Шартрский, слышал ее своими ушами.
...
   «Возлюбленные братья!
   Побуждаемый необходимостью нашего времени, я, Урбан, носящий с разрешения Господа знак апостола, надзирающий за всей землей, пришел к вам, слугам Божьим, как посланник, чтобы приоткрыть Божественную волю.
   О, сыны Божьи, поелику мы обещали Господу установить у себя мир прочнее обычного и еще добросовестнее блюсти права церкви, есть и другое, Божье и ваше, дело, стоящее превыше прочих, на которое вам следует, как преданным Богу, обратить свои доблесть и отвагу. Именно необходимо, чтобы вы как можно быстрее поспешили на выручку ваших братьев, проживающих на Востоке, о чем они уже не раз просили вас. Ибо в пределы Романии вторглось и обрушилось на них, о чем большинству из вас уже сказано, персидское племя турок, которые добрались до Средиземного моря, именно до того места, что зовется рукавом Святого Георгия. Занимая все больше и больше христианских земель, они семикратно одолевали христиан в сражениях, многих поубивали и позабирали в полон, разрушили церкви, опустошили царство Богово. И, если будете долго пребывать в бездействии, верным придется пострадать еще более.
   И вот об этом-то деле прошу и умоляю вас, глашатаев Христовых, – и не я, а Господь, – чтобы вы увещевали со всей возможной настойчивостью людей всякого звания, как конных, так и пеших, как богатых, так и бедных, позаботиться об оказании всяческой поддержки христианам и об изгнании этого негодного народа из пределов наших земель. Я говорю (это) присутствующим, поручаю сообщить отсутствующим, – так повелевает Христос…»
   Папа говорил – а народ, все более и более воодушевляясь, приветствовал его слова восторженным гулом. «Deus lo volt!» – «Так хочет Бог!» Эти слова, многократно подхваченные, казалось, разнеслись по клермонскому плоскогорью, эхом отозвавшись во всех уголках Европы, от Средиземноморья до Балтии…
   «Пусть же этот клич станет для вас воинским сигналом, ибо слово это произнесено Богом… Пусть носит каждый изображение креста Господня на челе или на груди. Тот же, кто пожелает, дав обет, вернуться, пусть поместит это изображение на спине промеж лопаток…» Первым, кто принял крест из рук папы, был Адемар Монтейский, его доверенное лицо, и епископ Пюи. В те времена собор Богоматери этого маленького городка, спрятанного среди вулканических скал, был для верующих поистине культовым местом. «Salve Regina» – это знаменитое песнопение впервые услышали босоногие паломники, стекавшиеся сюда из всех уголков Франции. Только что отстроенный собор Пюи был огромен. А за несколько месяцев до клермонских событий в одной из его величественных стен была кирками пробита брешь. Ее расширили и задрапировали тяжелыми алыми занавесями. Этот необычный вход епископ Монтейский приказал проделать для самого именитого паломника – главы христианского мира, дабы заделать его тотчас после отбытия гостя. Там, где ступала нога наместника Христа, не должна пройти ни одна живая душа…
...
   «В XI веке папа римский, без сомнения, пользовался престижем, сильно отличающимся от того, каким обладает его преемник в наши дни, – пишет в своей книге „Крестоносцы“ известный французский историк Режин Перну. – В те дни его визиты, особенно во Францию, не были из ряда вон выходящим событием: все население испытывало к нему чувства, близкие родственным, что сегодня стало привилегией римских горожан. Еще не были введены торжественные церемонии и знаки отличия, выделявшие папу времен Ренессанса: еще нет ни Sedia, ни папской тиары (которую станут носить с XIII века). Люди, сбегавшиеся к дорогам, по которым следовал папский кортеж, видели, как он едет верхом или на носилках в окружении прелатов и клириков. Его бесконечные разъезды по дорогам Запада способствовали тому, что он стал близким всему христианскому миру.
   Что касается Урбана II, то обстоятельства благоприятствовали росту его популярности. Во-первых, он был французом – его речь и лицо, выдающие в нем уроженца Шампани, усиливали к нему симпатию народа. В толпе с одобрением замечали, что он был одним из тех монахов, которых его недавний предшественник, энергичный Григорий VII, извлек из монастырей, чтобы добавить духовенству свежей крови, обновив, таким образом, коррумпированный епископат, и, главное, приобщить к реформаторскому труду. Он сам положил начало реформам, выступив, невзирая на сопротивление князей, прелатов и самого императора, против торговли церковными бенефициями, симониальных священников и обычая магнатов назначать своих любимцев во главе аббатств и церковных епархий…»
   Неменьшим почтением у верующих пользовался и Адемар Монтейский, бывший рыцарь, снискавший к себе уважение еще на поле брани. После торжественной службы в соборе Пюи оба священнослужителя долго совещались, уединившись от досужих взоров. А наутро во все концы страны полетели гонцы с папским приглашением к аббатам и епископам явиться в воскресенье, 18 ноября на собор в Клермоне.
   В День святого Мартина в главном храме (а всего в Клермоне тогда насчитывалось более 50 церквей) собралась величественная ассамблея. Все верные папе служители Бога были здесь. Перну рассказывает о немощном старике Пибоне, который, дабы добраться до места высокого собрания из своего епископства, пересек добрую половину страны. Почтенный возраст не остановил и жюмьежского аббата Гонтрана, который и вовсе умер во время собора. Он прибыл в Клермон вместе с братом Вильгельма Завоевателя, Эдом де Контевилем, тремя десятилетиями ранее отличившимся в знаменитой битве при Гастингсе. Впрочем, событие, участником которого ему предстояло стать в ноябрьские дни 95-го, окажется для судеб человечества не менее значимым. Жаль, никому не пришло в голову выткать по этому поводу ковер, подобный знаменитому гобелену из Байе, отразившему наиболее значимые эпизоды Гастингского сражения. Думается, рукотворным отображением приключений доблестных рыцарей Христовых в Святой земле, вполне можно было бы опоясать стены Иерусалима…
   Собору предстояло обсудить огромное количество судьбоносных вопросов. Для начала уточнили продолжительность всех четырех постов, а также окончательно и бесповоротно запретили служителям церкви посещать таверны. Затем папа своей высшей властью подарил преступникам возможность искать спасения у придорожного креста – тот, кто, убегая от правосудия, уцепится за него, получал неприкосновенность. В завершение собор торжественно отлучил от церкви короля Франции Филиппа I – за то, что тот бросил свою супругу и отобрал жену у графа Анжуйского.
   Последним пунктом стала речь папы. Он произнес ее утром 27 ноября – с трибуны, специально возведенной для этой цели. Всем, кто отважится на богоугодный подвиг во имя освобождения Гроба Господня, было обещано отпущение грехов. Слово «индульгенция» не было озвучено, но отныне его призрак будет витать над верующими, многие из которых и по сей день убеждены, что один факт покаяния способен резко сократить время их пребывания в чистилище. Во времена Урбана II «искупление» назначал священник исходя из тяжести проступка. Как правило, это был продолжительный пост или паломничество. В данном случае, паломничество в Святую землю под стягом борьбы с неверными было абсолютно добровольным, а стало быть, обжалованию не подлежало.
...
   «Если кто, отправившись туда, окончит свое житие, пораженный смертью, будь то на сухом пути, или на море, или в сражении против язычников, отныне да отпускаются ему грехи. Я обещаю это тем, кто пойдет в поход, ибо наделен такой властью самим Господом…
   Пусть выступят против неверных, пусть двинутся на бой, давно уже достойный того, чтобы быть начатым, те, кто злонамеренно привык вести частную войну даже против единоверцев, и расточать обильную добычу. Да станут отныне воинами Христа те, кто раньше были грабителями. Пусть справедливо бьются теперь против варваров те, кто в былые времена сражался против братьев и сородичей. Нынче пусть получат вечную награду те, кто прежде за малую мзду были наемниками. Пусть увенчает двойная честь тех, кто не щадил себя в ущерб своей плоти и душе. Те, кто здесь горестны и бедны, там будут радостны и богаты; здесь враги Господа, там же станут ему друзьями.
   Те же, кто намерены отправиться в поход, пусть не медлят, но, оставив собственное достояние и собрав необходимые средства, пусть с окончанием зимы, в следующую же весну устремятся по стезе Господней…»
   Так передает речь папы Фульк (или Фульхерий) Шартрский. А вот автор другого ее изложения, Роберт Монах, свидетельствует, что все свое красноречие Урбан направил на сравнение сказочных богатств Востока и вопиющей нищеты западного мира. По его версии, призывая рыцарей к священному походу, папа слегка лукавил – ведь во главу угла он ставил не небесные, а вполне земные блага. Однако его коллега из Шартра для исследователей всего мира – наиболее ценный свидетель, ибо знаменитое «выступление с броневика» он слышал лично. Будем и мы придерживаться его трактовки, уверившись в том, что его святейшество, подобно всем известному Рыцарю Печального образа, был преисполнен только самых высоких намерений.
Чтение онлайн



[1] 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация